КАК Я ЗАКОНЧИЛ ВЬЕТНАМСКУЮ ВОЙНУ
В Большой советской
энциклопедии об этом ни слова
 Как все,
собираться в Америку мы начали с книг. В
однотонный контейнер, однако, не влезали журналы,
начиненные гражданскими опусами. Пришлось
вырывать самое дерзкое: Лакшин, Тендряков,
«Уберите Ленина с денег». Ободранные, как норки,
листы нуждались в защите, и нам пришлось освоить
ремесло переплетчиков. На обложки шел украденный
в одной доверчивой конторе дерматин таежного
цвета. Клеем служил сваренный бабушкой мучной
клейстер. Его-то и обнаружили голодные
нью-йоркские тараканы, когда багаж прибыл по
месту назначения. Годами мы боролись с их
алчностью, пока не переехали в чистый пригород.
Теперь знакомый запах
будит лишь мой аппетит, когда я Синей Бородой
спускаюсь в подвал, чтобы выбрать на ночь
очередную жертву. Я знаю, что у моногамии есть
свои сторонники. В Северной Каролине мне
приходилось видеть целые магазины, торговавшие
одной Книгой. Сам я, однако, люблю гаремами, что не
мешает мне быть одновременно всеядным и
взыскательным. Придирчиво осмотрев спереди и
сзади (чтобы познакомиться с тиражом и
корректором), я пробую ее наугад. Впопыхах нельзя
влюбиться, но можно узнать, стоит ли стараться.
Опыт помогает отличить ту,
которая ломается, от той, что и сама бы рада, да не
знает, как помочь. Так у меня вышло с «Поминками
по Финнегану». Поверив на слово, я отдал им три
месяца. В начале четвертого, уже дойдя до 11-й
страницы, я решил разделить удовольствие с
товарищами по несчастью. Они провели с книгой
много лет, но проникли в нее не глубже моего. В
определенном смысле я, зная, как и автор, русский,
оказался в выигрышном положении. Это выяснилось,
когда мне удалось расшифровать непонятное всему
миру слово «MANDABOUT». Зардевшись, я перевел: «Про
это».
Устав от триумфа, я
отложил Джойса на потом. Судя по тому, сколько
книг там скопилось, «потом» — верная гарантия
бессмертия. В Риге у меня был знакомый старичок,
замуровавший книгами свою квартиру. Войти в нее
можно было не дальше прихожей, которую он делил с
малогабаритными любимцами — угрем в узком
аквариуме и собачкой без хвоста. Несмотря на
преклонный возраст, а вернее ввиду его, он каждый
день покупал по книге, рассчитывая с их помощью
отдалить неизбежное.
Мне чуждо суеверие. Я знаю,
что умру, но верю, что не раньше, чем полюблю
каждую, как папаша Карамазов.
— Обратного пути нет, —
говорю я жене, ревнующей к библиотеке и
подбивающей избавиться от балласта.
Сама она ищет в книгах
пользы, читая из экономии одну и ту же: «Как
реставрировать старую мебель».
— Вам нравится, — спросил
мой наивный приятель, — реставрировать старую
мебель?
— Нет, — удивленно
ответила она, — мне нравится читать книгу о том,
как реставрировать старую мебель.
Это я как раз понимаю. У
меня самого хранится «Товарищ юного снайпера».
Всякий свод бесполезных знаний — как звездное
небо, прекрасное и недостижимое. Не зря чаще
всего я люблю энциклопедии. Большую советскую,
правда, пришлось отдать в нехорошие руки, после
того как там не нашлось статьи «Вьетнамская
война». Она оказалась в томе на «А»: «Агрессия
американской военщины против трудолюбивого
вьетнамского народа». Зато мне достался в
наследство от одной вовремя развалившейся
организации Брокгауз. Хотите знать, как делается
вобла? Кто же не хочет. Из-за этого я и держал все 90
томов под рукой, пока в кабинете не просели балки.
Воспользовавшись
тревогой, жена бросилась в атаку. Я
сопротивлялся, как мог:
— Что значит «читал»? Что
значит «знаешь, чем кончится»? А родной изгиб
сюжета? А то место, где Джордж уронил в Темзу свою
рубашку, думая, что она чужая?
Но перед угрозой
строительного коллапса жертвы были неизбежны.
Прощаясь, я три дня составлял «список Шиндлера».
Остудив сердце и спрятав от греха подальше
любимый сталинский раритет — «В Нью-Йорке левкои
не пахнут», я углубился в самые пыльные полки.
Обреченных набралось с три сотни, в основном
стихи.
Дело не в том, что я их не
люблю, суть в том, что их мало надо. Хорошего
стихотворения хватает надолго, в идеале —
навсегда. Поэтому я беру стихи в горы:
спрессованное, как гороховый концентрат (отрада
пионерского туриста), чтение. Остальные читаю
дома — даже во сне. Знающее грамоту подсознание
Фрейд бы назвал инверсией природы, но мне
нравится этот вывих души, позволяющий и ночью не
расставаться с автором.
Новичком я презирал
Белинского за то, что он, простодушно переписывая
полюбившееся, еще кручинился: «всего пересказать
нельзя». Сегодня я его понимаю. О книгах надо
писать, как о людях. Лучше всего мы помним тех, кто
подставил подножку, вывел из себя и привел к
иному. Даже лишенная событий жизнь испещрена
такими встречами.
Пожалуй, только это и
называется критикой. Другим занимаются евнухи.
Не в силах любить, они знают о книгах все, кроме
главного. Еще глупее те, кто читает, чтоб стать
умнее. Эрудиция? Есть чем хвастаться. Знания,
подаренные любовью, не требуют усилий: найдите в
мире мальчишку, который бы не знал, что такое
угловой.
Поэтому из всех
демократических свобод больше всего я ценю ту,
что позволяет читать, что хочется. С тех пор как
меня перестала мучить брошюра «Как нам
реорганизовать Рабкрин», по нужде я прочел лишь
одну книгу: «Правила вождения автомобиля», чтобы
забыть их сразу после экзамена.
Александр ГЕНИС,
специально для «Новой»,
Нью-Йорк, из подвала
17.01.2005
|
