МЯТЕЖ НА КОЛЕНЯХ
Сто лет назад было
Кровавое воскресенье
Кровавое
воскресенье — первая трагедия открывавшегося ХХ
столетия, первое массовое пролитие крови. Потом
трагедий в самом кровавом в истории России веке
стало так много, что они, по выражению кого-то из
интеллектуалов, сделались статистикой. Но тогда
все было впервой. Вспомним блоковское:
«Раскинулась необозримо // Уже кровавая заря, //
Грозя Артуром и Цусимой, // Грозя Девятым
января…».
«Впечатление дурного сна»
— так прокомментировал расстрел питерских
рабочих и уличных зевак 9 (22) января
премьер-министр С. Витте. Тот самый Витте, который
накануне заявил пришедшей к нему депутации
либеральных профессоров и публицистов во главе с
М. Горьким, что «ничего не может сделать».
Общественные деятели просили не допустить
готовящейся вооруженной расправы над рабочими,
решившими идти к царю с петицией — просить себе
прав. Уж если самый расчетливый, самый умный
чиновник государства в критический момент
разводит руками, то государство, которое он
представляет, действительно есть «дурной сон». И
историческое «возмездие», давшее название
неоконченной поэме А. Блока, тогда становится
необратимо.
«Новая» предлагает
вниманию читателей свидетельства о Кровавом
воскресенье известных его современников.
Максимилиан ВОЛОШИН
(поэт, корреспондент французской газеты):
«Я приехал в
Петербург утром 22 января из Москвы… Проходя по
Литейному, я увидел на тротуарах толпы людей; все,
задрав головы, смотрели расширенными от ужаса
глазами. Я повернулся, стараясь понять, на что они
смотрели, но ничего не увидел. Я почувствовал, что
их взгляды скользят совсем близко от меня, не
останавливаясь на мне. И вдруг я разглядел, что во
всех санях, которые проезжали мимо меня,
находились не живые люди, а трупы. Извозчичьи
сани слишком малы, чтобы можно было уложить тело:
поэтому убитые были привязаны. В одних санях я
увидел близко рабочего: черная густая жидкость
вытекла у него из глаза и застыла в бороде; рядом
с ним другой, в окровавленной шубе, с отрезанной
кистью, еще живой, он сидел прямо, а потом тяжело
привалился к спинке. В следующих санях везли труп
женщины, с запрокинутой назад и болтающейся
головой: у нее был прострелен череп. Дальше труп
красиво одетой девочки, лет десяти.
В этот момент я увидел на
небе три солнца — явление, которое наблюдается в
сильные холода и, по верованиям некоторых, служит
предзнаменованием больших народных бедствий…
Странная и почти
невероятная вещь: в толпу стреляли, а она
оставалась совершенно спокойной. После залпа она
отхлынет, потом снова возвращается, подбирает
убитых и раненых и снова встает перед солдатами,
как бы с укором, но спокойная и безоружная. Когда
казаки атаковали, бежали только некоторые
«интеллигенты», рабочие же и крестьяне
останавливались, низко наклоняли голову и
спокойно ждали казаков, которые рубили шашками
по обнаженным шеям. Это была не революция, а чисто
русское, национальное явление: «мятеж на
коленях»…
Вдруг, непонятно как,
возникла привычка к смерти: такое положение
вещей стало вдруг представляться нормальным.
Казалось, что так было всегда — каждый мог быть
убитым на улице в любую минуту. Как прежде
спрашивали у привратника: «Что, сегодня морозно
на улице?», так спрашивали: «Сегодня стреляют?», и
швейцар отвечал: «Да вот… сейчас рядом на улице
две дамы вышли и сели в сани. Обеих убило пулями
наповал. Их отвезли в больницу».
В народе говорили:
«Последние дни настали. Брат поднялся на брата…
Царь отдал приказ стрелять по иконам»…».
Георгий ГАПОН
(священник, кандидат богословия, позднее
расстрига, член РСДРП, затем эсер, убит рабочими
за связь с охранкой):
«…Под мощное пение
«Спаси, Господи, люди твоя»… подходили мы к
Нарвской заставе… Мы были не более как в 30 шагах
от солдат… как вдруг, без всякого
предупреждения, раздался залп. Как мне говорили
потом, сигнал был дан, но за пением мы его не
слышали, а если бы и слышали даже, то не знали, что
он означает.
Васильев, шедший со мной
рядом и державший меня под руку, внезапно
выпустил мою руку и опустился на снег. Один из
рабочих, несших хоругвь, также упал…
…Обернувшись к толпе, я
крикнул, чтобы все легли на землю, и лег сам. Пока
мы лежали, залп раздавался за залпом, и казалось,
конца им не будет. Толпа стала сперва на колени, а
потом легла плашмя, стараясь защитить головы от
града пуль, задние же ряды обратились в бегство.
Дым от выстрелов подобно облаку стоял перед нами
и щекотал в горле. Старик Лаврентьев, несший
царский портрет, был убит, а другой, взявший из
его рук портрет, также был убит следующим
залпом… Маленький 10-летний мальчик, несший
фонарь, упал, пораженный пулей, но продолжал
крепко держать фонарь, и пытался встать, но был
убит второй пулей…».
Николай РОМАНОВ (царь,
причислен к лику святых):
«8-го января. Суббота.
— Ясный морозный день. Было много дела и
докладов… Долго гулял. Со вчерашнего дня в
Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Из
окрестностей вызваны войска для усиления
гарнизона. Рабочие до сих пор вели себя спокойно.
Количество их определяется в 120.000 ч. Во главе
рабочего союза какой-то священник-социалист
Гапон. Мирский (министр внутренних дел П.
Святополк-Мирский. — Я. Л., А. М.) приезжал вечером
для доклада о принятых мерах.
9-го января. Воскресенье. —
Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные
беспорядки вследствие желания рабочих дойти до
Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в
разных местах города, было много убитых и
раненых. Господи, как больно и тяжело!..
10-го января. Понедельник.
— Сегодня особых происшествий в городе не было.
Были доклады. Завтракал дядя Алексей. Принял
депутацию уральских казаков, приехавших с икрою.
Гулял. Пили чай у Мама…».
Ирина КАХОВСКАЯ
(курсистка, впоследствии видная
эсерка-террористка, 10 лет царской каторги, 28 лет в
советских лагерях и ссылках):
«В это морозное
солнечное утро я направилась с Сергиевской
улицы, где жила тогда с матерью, в Публичную
библиотеку готовиться к реферату по истории. Мне
предстояло подобрать материалы о «Земских
соборах». Тема эта была нам преподана
профессором русской истории особенно любовно, в
духе идиллического единения царя со своим
народом…
В редкое для Петербурга
ослепительно яркое утро на улице было людно. По
Литейному двигались густые массы прохожих по
направлению к Невскому, а на Невском трудно было
протолкаться. Много праздной публики — зрителей,
ожидающих прохождения небывалой процессии…
Послышалось пение молитв,
гимна; над движущейся в торжественном порядке
процессией — церковные хоругви, иконы, поднятые
на высоких древках, царские портреты… Я долго
смотрела на празднично одетых людей, с
серьезными, сосредоточенными лицами шагавших к
Дворцовой площади. Ни улыбок, ни разговоров. В
толпе зрителей снимали шапки.
Рабочие все шли и шли…
В это же время тяжелые
двери Публичной библиотеки то и дело
раскрывались, впуская безучастных к
происходящему людей — молодых и старых, мужчин и
женщин, с книгами, тетрадками, портфелями в руках.
Полнейшая тишина и покой
охватывали сразу за захлопнувшейся дверью:
огромный двухсветный читальный зал с белыми
стенами, украшенными свисающим с верхних окон
плющом… легкий шелест перелистываемых страниц
— все это сразу создавало особенное,
сосредоточенное настроение, наглухо отделяя от
улицы, от ее волнений…
Неожиданно внизу и на
лестнице раздаются громкие требовательные
голоса. Читающие с недоумением прислушиваются к
шуму. Он все ближе; стеклянные двери
распахиваются — и стремительной походкой входят
в зал несколько человек в шубах, с заиндевевшими
бородами, прямо с мороза. Среди них ряд лиц,
известных по портретам, по публичным лекциям,
журнальным статьям, — представители тогдашней
либеральной интеллигенции…
«Горький, Горький идет!»
Люди расступаются. Вбегает Горький — шуба
распахнута, шапка в руке, бледный, хотя с мороза…
Я, конечно, не могу
восстановить в памяти текст его речи. Да это и не
была связная речь. Это был град острых, горячих
слов, проникнутых жестокой болью и
негодованием… Ярко запечатлелись в памяти
отдельные, полные страстной выразительности
фразы:
— Молодежь, студенты!
Разве тут ваше место? Идите к ним, к тем, кого
убивают, боритесь за их дело!
— Только что я видел, как
грузили на дровни тела убитых, одно на другое,
одно на другое, мертвые тела! Их уже сотни! Их уже
сотни, тысячи — а вы здесь сидите, читаете! А
рабочих убивают, убивают, убивают!
Острое, пронзительное
чувство стыда — я думаю, не у меня одной —
рождали эти гневные упреки. Ведь я прошла мимо, я
даже не поинтересовалась, чего хотели эти
доверчивые труженики. Оказывается, они несли
свое горе царю, а он…
«Земские соборы», царь и
народ — я ведь сегодня утром еще верила в это… А
вот как оно бывает в действительности. Вот оно —
единение…
Мне было тогда
шестнадцать лет; и мне кажется, что в то время
первым решающим толчком в выборе жизненной цели
была для меня коротенькая жгучая речь Горького,
произнесенная со стола читального зала
Публичной библиотеки».
А что царь?
Знал — не знал, что будут стрелять? Вопрос,
скорее, риторический. Не подлежит сомнению одно:
«хозяин земли Русской» (запись Николая II в анкете
всероссийской переписи) несет ответственность
за порядок в своем доме.
По официальным данным,
были убиты 96 и ранены 330 человек. По данным
журналистских расследований и сведениям
революционеров, число жертв Кровавого
воскресенья достигало 5 тысяч. Впрочем,
разночтение между официальными цифрами и
реальностью надолго вошло в политическую моду и
оказалось свойственно всем последующим режимам.
Ярослав ЛЕОНТЬЕВ,
Александр МЕЛЕНБЕРГ
20.01.2005
|
