«Кино,
которое мы потеряли»
ПОЭТ, ПОПАВШИЙ В ОБОЙМУ
«Макаров» Владимира
Хотиненко
Некоторые
фильмы оказываются своеобразными «документами
эпохи». И дело тут не в популярности. В момент
календарного рождения их затмевают более
энергичные собратья.
Однако спустя время,
вырванные… Да нет, никто их «вырывать» и не
собирался, просто лишенные контекста
представляют собой явления в высшей степени
занимательные.
В фильме «Макаров»
Владимира Хотиненко есть все, чтобы стать
«документом эпохи», вещицей, случайно найденной
на чердаке, но оказывающейся поводом для длинной
вечерней истории. Правда, наши не такие давние
воспоминания вовсе не отличаются
сентиментальной меланхолией. И «Макаров»
демонстрирует то, о чем рассказывать особенно не
хотелось бы. Разве что в ночь на Хеллоуин.
Картина зафиксировала, а
отчасти и отрефлексировала самосознание
современного ей обывателя. А в конечном счете
главные герои ее, пусть и пробавляющиеся
интеллектуальным трудом, — все-таки обыватели. В
фильме передано внутреннее ощущение полной
никчемности и бессмысленности не только
рядового интеллектуала, но «родника русской
поэзии». Страх перед неорганизованной
преступностью, икающее подсознание обывателя,
сполохами освещающее то роковые перспективы, то
блистающие тупики. Парадоксальное ощущение
вседозволенности и незащищенности, открытых
возможностей и брезгливости к действию.
В ленте была четко
отслежена амплитуда возможностей, которые
открывались: от ресторана до помойки, от лимузина
до тюрьмы, от законопослушности до самосуда, от
здравого ума — к сумасшествию.
Симптоматично, что все эти
рефлексии, переменчивые ощущения и судьбоносные
метания строятся вокруг одной безоговорочной
константы — пистолета «макаров», который герой
Маковецкого, поэт Макаров, приобретает по случаю,
отдав за него все имеющиеся у него деньги. Фоном
пройдет фрейдистская трактовка оружия. Пистолет
вовсе не образ пениса, хотя и открывает герою
некоторые не ведомые доселе перспективы
сексуального характера. Этот блик смысла не
столь уж и важен.
«Макаров» — полноценный
персонаж повествования.
В фильме Хотиненко
пистолет не является знаком, он наделен
собственной душой. Внедряется в своего поэта,
ассоциируется то с сердцем, то с желудком.
Спрятанный в том стихов, как бы обживается в
подсознании. Парадокс прозрачен. Любой
когда-либо имевший дело с оружием знает: чтобы
попасть в цель, недостаточно сноровки или опыта.
Оружие должно стать частью тебя, неким
дополнительным органом, с которым надо научиться
обращаться. В нашем случае происходит инверсия:
поэт оказывается частью пистолета. Оружие
порабощает его.
«Макаров» Макарова упрямо
гнет свою линию, ориентированную на деструкцию.
При всей наивности
аналогий, пуля оказывается посланием. Неслучайно
Маяковский давал слово товарищу «маузеру»,
говорившему доходчиво и безапелляционно.
«Так-так-так» говорил пулемет вслед за
«так-так-так» говорящим пулеметчиком во время
Отечественной войны. Заносчивые утверждали, что,
когда говорили пушки, музы молчали.
Хотиненко удалось
нащупать философскую ситуацию, при которой
возникает своеобразный «диалог культур»: оружия
(не смерти, а именно оружия как возможного
провокатора смерти) и жизни: две эти формы
находятся в антагонизме. Не такое далекое
прошлое оказывается идиллически радужным. Тогда
потенциальная смерть (диалог с ней) оказывалась
следствием убеждений, поступков, той же
рассеянности или беспечности.
Сейчас ситуация
изменилась. В фильме «Макаров» заключено некое
интуитивное прозрение. Террор, изначально
начинавшийся как способ давления на власть (а
давление — форма диалога), теперь приобрел
жуткие, не укладывающиеся в сферу лингвистики
формы.
Нам довелось познать мир
анонимный. Здесь целью становятся «просто так
люди», здесь никто не берет на себя
ответственность за взрывы, здесь нет понятия
чести.
А дело в том, что пока музы
активно проявляют себя в шоу-бизнесе и таким
образом являют собой совершенно опростившийся,
как-то даже не слишком ассоциирующийся с музами
вид, пушки тоже завели свою песню: им теперь и
наводчики не особенно нужны. Палят, как на душу
положит… Беседа с оружием потеряла всякий смысл
— оно живет своей жизнью и распоряжается нашими.
В финале представлен
метафорический образ взаимоотношений человека и
пистолета. Там герой видит себя заправленным в
обойму патроном, в череде таких же, как он,
людей-патронов. Спусковой крючок… очередной
аноним выстреливается в пространство.
Постепенно очередь доходит и до поэта, «родника
русской поэзии».
Ленту эту Хотиненко
снимал еще в свой в меру наивный «розовый» период
— в ней есть и доморощенная мистика, и
симпатичная непознаваемость мира, ирония и
парадоксальность. Только поэтому «Макаров» и
сейчас не выглядит по-настоящему страшно.
Некоторая фантастичность и нелепость
заговорщицки подмигивают зрителю: все понарошку,
на самом деле ничего такого уж брутального не
может быть… И в этом иррациональном убеждении,
что вообще-то все не так ужасно, тоже заключена
одна из составляющих, превращающая «Макарова» в
«документ эпохи».
Александр КИСЕЛЕВ
20.01.2005
|
