ДЕЛЕНИЕ ВВП
Страну между собой
распилили люди из ближайшего окружения
президента. Президент об этом знает
Проиграв
противостояние идеологий и гонку вооружений,
Россия — правопреемница СССР — сегодня
проигрывает миру состязание интеллектов. Зато
преуспевает в другом: малочисленная группа людей
у власти контролирует базовые отрасли
промышленности и главные финансовые потоки
страны. На очереди — сферы, которые
«обслуживаются» бюджетом: здравоохранение, ЖКХ и
даже образование. Ставки — миллиардные, варианты
— беспроигрышные. Что происходит?
 Президент
РГГУ, доктор исторических наук, профессор Юрий
АФАНАСЬЕВ считает, что держава уже достигла дна и
наверх не собирается.
– Последнее
время я прихожу к выводу: сложилась вполне
определенная ситуация и вроде бы все ясно. С
другой стороны, стоит только пристальнее
взглянуть на окружающую действительность, и
становится ничего не понятно. Особенно когда
задумаешься: почему такая большая страна с таким
народом, с таким богатым и сложным опытом, с такой
историей так живет? Почему дошла практически до
коллапса?
Я никогда не пытался
ставить себя на чье-либо место, но могу
представить себе: решения зависят от меня, надо
что-то делать… А что? Признаюсь честно: ответы
найти трудно.
— Как вы относитесь к
тому, что сегодня называют «имитацией» —
политики, демократии, гражданского общества и
его институтов?
— Это неслучайный
итог. К этому шли. Ведь что такое наш советский
социализм, как не муляж одной шестой части суши?
Сначала была идея превратить упомянутые вами
институты в муляжи, виртуальные образы, которые
вроде бы есть и одновременно их нет. Такие
фантомы целенаправленно выстраивали Сурков и
его команда, выполняя одну из стратегических
установок: ликвидация политики,
представительных органов власти, федерализма,
СМИ. Вместо всего этого — некая ширма,
прикрывающая прямое президентское правление или
наследуемое самовластье. Попробуйте придраться:
в России, допустим, нет парламента. Как нет? Вот,
пожалуйста, — двухпалатный. Оппозиция?
Пожалуйста… Страна без политики, но с
«политтехнологиями», без общества, но с
«Общественной палатой».
— И все реформы —
тоже муляжи?
— Например, почему,
когда заходит речь о реформе образования,
говорят о чем угодно и никогда не доходят до его
содержания? Вопрос, чему и как учить, в принципе
не ставят, особенно министр образования и прочее
высокое начальство. У них разговор всегда
сводится к средствам, количеству вузов, что и
насколько можно сократить, а «борьба» за
качество сводится к устранению якобы
существующей «перегрузки» школьников на 25
процентов. Следовательно, четверть обязательной
школьной программы надо изъять… А если вдруг
родители все же захотят давать детям полноценное
образование, то пусть они за него платят. То есть,
по существу, упраздняется конституционная норма
об обязательном среднем образовании.
В высшей школе ситуация
аналогичная: бакалавров дадим всем, кто отучился
четыре года по госзаказу, а не всем вообще, а
степень магистра — только десяти процентам
студентов. Остальные 90 могут стать магистрами за
свой счет. То есть во всех случаях речь о том,
чтобы сократить финансирование.
А теперь — главные, по
крайней мере для меня, вопросы. Почему,
перечисляя проблемы, которые стоят перед средней
и высшей школой, реформаторы не говорят о том,
чему и как учить? Почему их внимание
сосредоточено на административных и финансовых
проблемах? Почему не ставят вопрос о социальном
статусе образования в российском обществе,
особенно в сравнении со статусом образования в
других странах?
— А чему вообще учат в
России? Чем наше образование отличается от
западного?
— Я считаю, что наше
образование сегодня — это XIX век на фундаменте
XVIII. Ничего не изменилось (хотя есть, конечно,
исключения — мехмат МГУ, Физтех, МВТУ и др). В ходу
все еще старое правило: ты что-то узнал от
профессора, вычитал в учебнике, что запомнил —
повтори. В зависимости от того, как повторишь,
получишь оценку. Это «передающее» образование,
когда знания из одного места «перекладываются» в
другое. Иногда этот тип образования называют
репродуктивным, декларативно-принудительным. И
чем успешнее такое «перекладывание» и
запоминание происходит, тем лучше образование. А
на Западе считают, что преподаватель должен
научить школьника или студента искать истину,
принимать самостоятельные решения,
формулировать вопросы. Если учащийся,
столкнувшись с неизвестным понятием, не
старается его механически запомнить, а
спрашивает педагога, что сие значит, за такого
учащегося надо держаться обеими руками.
Бывая в западных
университетах, я обязательно хожу на занятия. Так
вот, лектор начинает встречу со студентами не с
разъяснения, почему началась, допустим, Первая
мировая война. Сначала лектор обозначает тему,
потом формулирует ее «образовательные задачи»,
затем говорит, каким образом их можно решить.
После этого называет не просто источники, но и
страницы, которые необходимо особенно
внимательно прочитать по теме, дает
соответствующую распечатку. Вводная лекция
длится четыре часа. По той же схеме проводят и
семинарские занятия. Справедливости ради надо
сказать, что речь идет об опыте лучших западных
университетов. По сравнению с ними наше
образование остается нетронутым, просто
девственным с XIX века. Оно не плохое, нет. В его
основе лежат «три кита» немецкой системы:
фундаментальность, последовательность,
системность. Это не так мало, но… Наши студенты в
отличие от западных сверстников чаще всего
ответят правильно, скажем, по истории и
литературе, по химии. А когда поставлен
неожиданный вопрос, нестандартный, не по теме, а
«по жизни», они отвечают неправильно или не
отвечают вовсе. В подобной ситуации наши
студенты теряются напрочь, чего не скажешь о
западных, потому что они за время учебы научились
думать самостоятельно. Вот этим прежде всего
различаются наши типы образования.
Но не только. На Западе уже
давно решили: главное, чего недостает студенту, —
общее образование. Иными словами, это умение
думать за рамками специальности, за пределами
профессии. В такой системе координат ключевое
значение имеют «ненужные» вещи. Оказывается,
гуманитарию необходимы знания из математики, а
физику — из литературы. Деление студентов на
бакалавров и магистров предполагает, что
бакалавр в течение четырех лет усвоит основы
будущей специальности, а два года магистратуры
уйдут на изучение «ненужных» вещей — тех, что
помогут образованному человеку думать, ставить
вопросы, находить на них ответы. На этом
перепутье как раз и происходит отход от
принятого у нас предметного обучения к принятому
у них проблемному, или модульному. Модуль — это
совокупность близких или взаимозависимых
предметов. И суть как раз в том, чтобы, изучая их,
увидеть связь между историей, литературой,
математикой, химией и т.д. У нас ничего подобного
нет — ничегошеньки. Но помяните мое слово: через
2—3 года в России тоже будут модули, бакалавры и
магистры. Только — не настоящие, а опять муляжи.
— То есть, никто
ничего менять не хочет. Почему?
— Понимаете, к
настоящему времени образование в России, как и
другие бюджетные сферы — медицина, пенсионное
обеспечение, ЖКХ, — фактически полностью
приватизировано и сейчас находится в частной
корпоративной собственности, пусть и не
оформленной документально. С нее «имеют навар»
все, кто занят в образовании. В высшей школе это
ректор, преподаватели, сотрудники вуза, в
какой-то мере и студенты. Государство
финансирует сферу образования на 20—30 процентов,
остальное обеспечивается деньгами, которые вуз
зарабатывает самостоятельно. Это довольно
приличные средства. Бюджет РГГУ, например,
превышает 10 миллионов долларов в год.
— Из каких источников
эта сумма формируется?
— Основные — это
плата за обучение, сдача помещений в аренду и
участие в платных проектах с другими
организациями и странами, гранты, стажировки.
— Сумма в 10 миллионов
долларов для РГГУ сопоставима с суммами в других
центральных вузах?
— Сопоставима.
Следует упомянуть еще хоздоговорные отношения —
лабораторные и научные исследования в
технических вузах, таких, например, как МЭИ, МВТУ
и т.д. Там внебюджетных денег еще больше. Эти
университеты выполняют, например, заказы
промышленных предприятий, военных, спецслужб и
т.д.
— Какие заказы могут
давать спецслужбы?
— Да любые: от
разработки «жучков» до создания сложнейших
систем различного предназначения…
Так вот, перед
государством мы отвечаем примерно за 20 процентов
финансирования и отчитываемся за эти деньги. Но
оставшиеся 80 процентов находятся как бы вне
государственного контроля. А суть затеваемой
реформы — поломать программы, учебные планы,
методические рекомендации, правила поведения
студентов, расписание занятий…
Регламентировать обучение не на 20 процентов, а на
все 100 — т.е. подмять «отбившиеся от рук» вузы под
государство. Это одна из задач, но не главная. А
главная вот в чем: приватизированные вузы
работают как частные корпорации. Поэтому
основная цель «образовательной реформы» —
овладеть финансами этих корпораций,
перераспределить занимаемые ими здания и земли.
Причем приватизация вузов
идет тихой сапой, по «понятиям»: по некоторым
оценкам, без какого бы то ни было публичного
обсуждения соответствующие поправки уже внесли
в 190 российских законов.
В вуз идут деньги из
бюджета, от студентов на платных отделениях, от
аренды и от бизнеса. Нам, например, обрубили
финансирование от «ЮКОСа», но другим вузам от
других частных компаний денежные потоки не
перекрыли. Считайте… Порядок сумм я назвал.
— Что вы можете
сказать о такой реформе образования?
— Некоторое время
назад ректоров вузов собрали и ознакомили с
основными направлениями реформы. На слух!
— Даже не в
письменном виде?
— На второй встрече
показали слайды, а через месяц выдали на руки
документ.
— И что же было на
слайдах?
— Только цветные
графики. А дальше… Когда наконец раздали текст,
ректоры тут же начали его «долбать», и состоялся
примерно такой диалог:
— Вы по какому тексту
задаете вопрос? — спрашивают из президиума
совещания.
— По тому, который в
зеленых корочках, — отвечают из зала.
— Выбросите его, он уже
не работает…
То есть ректорам выдали
несколько вариантов текста разной степени
готовности. Поднялся жуткий шум: что же вы
делаете?!
А окончательного варианта
стратегии развития высшего образования нет до
сих пор. Вернее, он есть, но его направленность —
снижение общекультурного уровня образования и
науки. Такая направленность — дорога к
общенародной беде.
— Чем, с вашей точки
зрения, напугал власть альянс «ЮКОСа» и РГГУ:
возможностью получения независимого от
государства образования или образования,
которое целиком зависит от частной фирмы?
— Здесь две вещи,
одинаково для государства опасные. В
университете с таким же солидным бюджетом, как у
РГГУ, формируется ощущение независимости от
государства. Логика простая: с какой стати
государство должно приходить в наш независимый
вуз, если он делает все сам? Вас волнует ваша
государственная доля? Так заберите ее — «пальто
не надо». Это первое, от чего сильно
взволновалось и напряглось начальство. Первое,
но не главное. Современную власть, в отличие от
советской, идеология волнует много меньше. Тем
более что наше образование, как я уже говорил, к
развитию вольнодумства и свободомыслия не
совсем приспособлено.
Как в любой корпоративной
собственности, огромные средства, поступающие в
образовательную сферу, могут работать не только
на образование, но и на обогащение определенных
лиц. Причем три финансовых потока —
государственный, родительский и частный —
смешиваясь, обезличиваются. Их уже трудно
различить и снова разделить на части. Поэтому
сколько и куда денег ушло, сказать очень трудно,
тем более что между частником и вузом могут быть
особые договоры. Бизнесмены начали понимать:
образование — вполне доходная отрасль, и там
можно делать очень большие деньги.
Впрочем, разглядели это не
только бизнесмены, но и те, кто именем
государства призван контролировать финансовые
потоки. А если к сфере образования прибавить
медицину, ЖКХ и вообще весь бюджетный сектор? Вы
можете себе представить, что это за деньги? Если
учесть, что большинство населения страны
по-прежнему бюджетники, то очевидно: вполне
сравнимые с уже приватизированной природной
рентой и т.п. Есть что «пилить».
К тому же почти у всех
основных финансовых потоков, разливаемых на
безденежный электорат, уже есть «крыша» —
силовики. В определенный момент их осенила мысль:
с какой стати кому-то отдавать великое дело
«крышевания»? Мне думается, по такому случаю
наверху даже приняли и соответствующие решения:
органы должны «смотреть» за частным капиталом, а
теперь и за бюджетной сферой. Их фактически
благословили на такое «крышевание»,
откомандировали туда, где еще недавно правили
бал бандиты.
Мы проходим новый этап
передела собственности. При Ельцине начали с
нефтянки, потом пришел черед всей сырьевой
отрасли, затем последовала золотодобывающая
промышленность, частично — оборонка. В конце
концов все крупное и очевидное поделили. И тогда
«положили глаз» на бюджетную сферу. Увидели, что
деньги в ней крутятся немалые, а сама она
бесхозная.
Этот момент совпал с
окончательной переменой отношения к
собственности в постсоветской России. До сих пор
под собственностью подразумевали землю, недра,
прочую производственную недвижимость, деньги,
наконец. Теперь собственность отождествляют с
властью, собственностью становится сама власть в
виде конкретного персонифицированного кресла.
Какой с этого кресла открывается охват
территории, столько оно и стоит.
Произошло второе
становление ленной системы. В Средние века по
такой системе вассалу предоставляли земельное
владение и право собственности на него. А сейчас
тот, кто покупает кресло, нанимает себе персонал,
и он обязан хозяину только одним — преданностью.
Собственность — функция, должность. А
«подношение» — это уже не взятка, даже не
коррупция. Так эти вещи называются там, где есть
закон. А у нас это «кормления» — если угодно,
архетип, способ нашей жизни на протяжении пяти с
лишним столетий.
И еще одна важная деталь:
видимо, Путин с группой товарищей додумались до
прямого президентского правления. Он вездесущ,
со всех спрашивает… К тому же этот свежий режим
уже «материализован». Главные действующие лица
президентской администрации получили по
отрасли: Медведев — «Газ-пром», Сечин — нефтянку,
Виктор Иванов — оборонный комплекс и т.д. Причем
эти «вотчины» распределены хоть и не по закону,
но и не спонтанно, методом тыка, а вполне
осознанно. Судя по всему, наверху решили, что
овладеть Россией можно только в том случае, если
небольшая группа (отсюда пренебрежение всеми
институтами гражданского общества), порядка 20
человек, сосредоточит в своих руках и всю
административную власть, и все финансовые
потоки. Ведь управлять можно с помощью страха,
административно, авторитарно, а можно с помощью
денег. Главное, чтобы было и то, и это, остальное
приложится, хотя бы в виде муляжей.
Возвращаясь к нашему
образованию, отмечу: первой целью нынешних
реформаторов можно считать упомянутое
стремление контролировать все соответствующие
денежные потоки, второй — сокращение (любой
ценой!) государственных вложений в образование.
Но третья и, возможно, самая главная причина
сегодняшних потуг Фурсенко и людей, стоящих за
ним, — прямой и банальный корыстный интерес:
российские вузы занимают, как правило, площади на
самой дорогой земле, в центре столичных и
губернских городов.
Думаю, если планы
сегодняшнего руководства страны и отрасли
осуществятся, через несколько лет нас ждет
очередная национальная катастрофа с
необратимыми последствиями. Насильники,
«управляющие» Россией, убьют российское
образование, и оно уже не воскреснет.
— Господин министр
образования Фурсенко тоже входит в группу
«управляющих»?
— Не думаю. Он, может
быть, — вассал вассала…
Известно, что количество
вузов в России «после советской власти» выросло
примерно в три раза, количество студентов в них —
на 300–400 тысяч человек. Странным образом это
число совпадает с потребностями Министерства
обороны «доукомплектовать» «неустанно
реформируемые» Вооруженные силы…
Говоря об «управляющих
страной», мы сталкиваемся совсем с другими
проблемами. Путин не единожды высказывался в том
духе, что коррупция в стране достигла
невероятных масштабов, преступные кланы
подбираются к власти в регионах, а кое-где уже
держат ее в руках. Но президент ни слова не сказал
о том, что творится на федеральном уровне. Он что,
не знает, что там происходит то же самое? Министр
финансов Кудрин при несметных золотовалютных
запасах говорит: пусть уж лучше эти деньги лежат
«за бугром» без движения, нам в убыток, но лежат
надежно. Что имел в виду министр, если перевести
его на русский язык? Он имел в виду, что эти деньги
нельзя пускать в оборот, инвестировать — тут же
разворуют. Иными словами, казначей государства
не знает, куда положить деньги во вверенном ему
государстве, чтобы их не «сбондили».
Перед Путиным стоит
дилемма: поручить своему казначею где-нибудь
упрятать эти деньги или аккумулировать их в
руках людей из ближнего круга, чтобы хоть что-то
сберечь. Я здесь вижу не только значительное
явление, более глубокое, чем коррупция, но и ответ
на вопрос: почему при наличии огромных
«нефтяных» денег мы не можем элементарно
накормить десятки миллионов людей?
— Получается, что
коррупция на высшем уровне в отличие от среднего
и нижнего — не коррупция, а миссия? Таким
способом они собираются спасать страну?
— Именно таким.
«Крышевание» с привлечением силовых ведомств —
разве не то же самое? Логика простая: «чужие»
украдут — пропадет, «свои» своруют — нам же
останется.
— Может быть, это
наивный вопрос, но какова цель собирания в
ограниченных руках таких баснословных денег:
личное обогащение?
— У нас элита и те,
кого принято называть быдлом, в чем-то очень
похожи — своей темнотой. Одни отдыхают на
Канарах и в Куршавеле, демонстрируя не столько
свое богатство, сколько невежество и холопство. А
с противоположной стороны — наш «народ» (я это
слово неслучайно беру в кавычки). Может быть,
самая большая наша беда — традиционализм
русского общества. Мы до сих пор не избавились от
таких его составляющих, как мифологизм мышления,
патернализм, подозрительное отношение к
богатству, к чужому жизненному укладу… Даже
выход стариков и старушек на улицы сильно пахнет
традиционализмом, несмотря на антипутинские
лозунги. Разве не так? Десятки миллионов людей не
живут, а существуют по-скотски. И продолжали бы
молчать, если бы не отмена льгот на лекарства и
бесплатного проезда на транспорте. Наша власть
положение быстро поправит, изыщет средства, для
нее это в действительности мелочь… Но сама
ситуация, когда люди не жили и сейчас не живут,
надеясь при этом на «доброго царя», остается
по-человечески унизительной.
— Но разве этот выход
на площади и улицы не напугал власть? Это не
предвестник революции по образцу и подобию
украинской?
— Да нет, конечно!
Этот поход бедных антилиберален. «Посконный»,
крестьянский, может быть, даже докрестьянский
поход… Какая, к черту, революция! Если люди
позволяют на протяжении десятилетий и столетий
обращаться с собой, как со скотом (по-польски скот
— «быдло»), то у власти вырабатывается инстинкт
всемогущества, и она нам его сегодня
демонстрирует.
Но если даже все, что
происходит сейчас, — революция, то все равно
горестно ее наблюдать, потому что это революция
нищеты. Революция не во благо, не ради будущего, а
протест под лозунгом «Оставьте нас там, где мы
торчали, — в дерьме! Дайте в нем доторчать до
конца наших дней!».
Наши старики и наша власть
связаны. Недавно по телевизору показали
заседание правительства под председательством
Путина. Сидит наш президент с мрачным лицом и
говорит, что с 1 марта есть возможность увеличить
пенсии на 200 рублей. А потом, помолчав, добавляет:
«Нет, пожалуй, на 240…». Для патерналистского
массового сознания Владимир Владимирович очень
хорош: задумался, подсчитал и накинул сороковник.
Надо понимать, что наши
старушки и наша власть — это система из
сообщающихся сосудов, имя которой… (Пауза). У
меня во Франции вышла книга «Моя Россия роковая».
Эта «Россия роковая» из меня не выходит. Даже
мысленно не могу себе представить, возможно ли
по-другому? Я как историк хорошо знаю, из чего
сегодня состоит сознание большинства русских
людей, включая элиту. Это опилки… даже хуже —
настоящие «тараканы в голове». Вся наша история,
и не только советская, фальсифицирована, причем
неоднократно. К «мифическому
фальсифицированному» добавилось «советское
марксистское». В свое время я назвал это
удвоением несвободы. А сейчас уже, наверное,
нужно говорить об утроении. Ну и как могут
сегодня те или другие (я имею в виду власть и этих
бедных людей) найти правильное решение? Никак.
Жириновский паясничает — все смеются, все
хорошо. Рогозин нагородил вранья — опять все
довольны: он же за нас, он наш парень…
— Вы говорили о
преемственности самовластья. Когда у нас
нарисовался этот институт?
— Задолго до ухода
Ельцин стал размышлять над тем, какие грехи
совершил и могут ли за них с него спросить. И
пришел к выводу, что могут. Грехов всего четыре,
но каких! Беловежская Пуща, расстрел Верховного
Совета, приватизация «по Чубайсу», война в Чечне.
И судить могли бы, как сейчас Милошевича. Поэтому
Борис Николаевич задумался: как все-таки такого
суда избежать? Да с помощью гарантированной
власти спецслужб над законностью. Почему выбор
пал на спецслужбы? Во-первых, за время
приватизации они не успели столько нашкодить,
сколько остальные. Их не допустили на равных с
другими к залоговым аукционам. Но они времени
даром не теряли: наблюдали, фиксировали,
подсчитывали… Ельцин понял: если сменится
власть, с него спросят, и спецслужбы помогут,
потому что много знают и злые за свою нищету. Вот
он и придумал Путина, чтобы себя обезопасить. Но
такой прыти от Владимира Владимировича, надо
полагать, не ожидал…
— Поэтому пришли
силовики?
— Не только поэтому.
Дело в том, что социальный рисунок жизни и до
Ельцина, и при Ельцине, и после него предполагал и
предполагает массовое насилие в качестве
жизненной нормы. Если с одним Ходорковским
справиться по закону не могут, не умеют, то как
справляться с большим количеством независимых и
богатых людей? Ведь, действительно, можно дожить
до дешевого кредита, гарантированного банком, до
независимого суда! Ужас.
И они поняли: насильничать
придется обязательно и много. Потому что, по их
убеждениям, гарантия не только для себя, но и
гарантия стабильности — в насилии. То есть это
решение было глубоко осмысленным, причем с чьей
стороны в большей мере — Ельцина или Путина, —
сказать трудно.
Тогда же запустили байку о
«горячем сердце», «холодной голове» и прочем, а
недавно поведали: если и водятся у нас честные
люди, то только в чекистской среде.
— Говорят, есть
проект, условно назовем его «проект-2008». Он
предполагает сохранение Путина у власти,
превращение страны в парламентскую республику,
когда практически однопартийный парламент
назначает правительство, рычаги управления
государством передаются премьер-министру, а
президент становится свадебным генералом. Это
возможно?
— А почему бы и нет?
Если все деньги и власть в руках 20 человек, почему
бы им однажды не договориться: «Ребята, давайте
сделаем Путина премьером, а через четыре года
снова изберем президентом». Есть и другой
вариант: «А на черта вы мне вообще нужны? Будете
делать то, что скажу, кем бы я ни был».
Ну станет Путин премьером,
потом опять президентом. Какое это имеет
значение при отсутствии гражданского общества,
при населении, готовом бесконечно ждать милости
от «царя», при наличии огромного мешка в руках
Кудрина, достающего оттуда по 40, по 100 рублей
прибавки к пенсии. Этого мешка, думаю, еще лет на
десять хватит, он, скорее всего, для того и
предназначен. То есть для пожаротушения. Такие
люди, как Зурабов и Кудрин, не допускают грубых
ошибок. Они, мне кажется, решили катать «пробные
шары» и смотреть, как дело идет.
Этот естественный для нас
сегодня путь развития мы унаследовали от
татаромонгольского ига и до сих пор остаемся «в
колее». Главным для Орды было зайти как можно
дальше — до Новгорода, до Европы — и насилием
удерживать захваченное. Что сделал Советский
Союз? Полез в Африку, Латинскую Америку, Азию.
Кто-нибудь спросил: зачем?! Но если так далеко
зашли, значит, надо захваченное как-то держать.
Вот наследники СССР и держат до сих пор, но уже на
своей «малой» территории. Несколько человек
контролируют остальное население, а кто дернется
— «башку долой».
«Незамешенность»,
зыбкость человеческого «теста» на Руси — в
несообразности человека расстояниям.
— Какие параллели вы
как историк можете провести между нашим
сегодняшним состоянием и нашим непредсказуемым
прошлым? На что это похоже?
— Ни на что, случай
уникальный. Но, сдается мне, в России уже
навеселились, головушка уже начинает трещать с
похмелья.
— Это «с похмелья»
решили установить памятник Сталину на Поклонной
горе?
— Расскажу вам
короткую историю. Мой дед держал ремесленную
мастерскую в деревне — был
столяром-краснодеревщиком, вырезал и золотил
иконостасы по всему Поволжью. В один
приснопамятный день пришли его раскулачивать. А
раскулачивать нечего: земли нет, скотины нет,
зерна — и того нет. А в мастерской что взять?
Инструментишко старый? Тогда «экспроприаторы
экспроприаторов» решили срубить березу на
дедовом дворе. От злобы, наверное. Дед вышел к
рубщикам: «Не валите березу». Они в ответ: «А
зачем она тебе?» — «Когда вы уйдете, я на ней
повешусь». Не убедил, срубили.
Лично мне эта история
говорит о сталинщине больше иных научных
трактатов, потому что точно так же —
бессмысленно и беспощадно — срубили в нашей
стране миллионы голов. Впору ужаснуться, а мы и
удивляться перестали. Так и живем.
Сколько себя помню, у нас
дома висит незамысловатая картина. На ней —
улица, где когда-то стоял дедов дом. Несколько лет
спустя после этого эпизода на ней подрисовали ту
самую березу — но не на самой картине, а снаружи,
маслом по стеклу. Кто-то покривится от безвкусицы
и скажет: «лубок». А для меня это тот же муляж,
призрак. Они глубоко в нас. Они — основа всей
великой русской литературы. Попробуй разберись,
где они заканчиваются и начинается жизнь.
Мертвые души.
Галина МУРСАЛИЕВА,
Виталий ЯРОШЕВСКИЙ
03.02.2005
|
