ДЕД ИЗ ГЛОБАЛЬНОЙ ДЕРЕВНИ
Сергей СТАРОСТИН: «Я до
сих пор не вернулся из экспедиции 76-го года»
Когда
этномузыкант Сергей Старостин выступает в
«Доме», в этот вечер популярный клуб называется
«ДедДом» — дом Деда.
Дед — второе имя
Старостина из-за странного сочетания седой
бороды и сияющих голубых глаз да еще из-за любви
самого известного собирателя аутентичного
фольклора к старинным музыкальным инструментам.
Жалейки, калюки, бербени, просвирелки, пыжатки,
гусли, флейты везет он из глухих русских
деревень, чтобы потом опробовать в совместных
концертах с Инной Желанной, тувинскими
горловиками «Хуун-Хуур-Ту», Аркадием
Шилклопером, Михаилом Альпериным, Владимиром
Волковым, Леонидом Федоровым.
Старостин всегда там, где
еще остались неизвестные версии русских песен,
неописанные обряды и любое творчество, не
задушенное праздничными телеконцертами. А все
потому, что закончивший Московскую
консерваторию кларнетист попал однажды в
фольклорную экспедицию и с тех пор из нее не
вернулся.
— Каково быть
медиумом между аутентичной культурой и миром
корпораций?
— Наверное, мне
просто повезло чуть больше других и я ухватил
кусочек традиционной культуры, пообщался с
корневыми людьми и выбрал это своим занятием на
всю жизнь.
Сегодня мне хочется
передавать те сокровенные знания, которые я
частично постиг. Я отдаю себе отчет в том, что
человек, живущий городской суетой, с этими
знаниями мимоходом не столкнется. В этом смысле я
медиум, наверное.
В последнее время в
московских клубах появились фольклорные
дискотеки с участием традиционных музыкантов,
которые ведут люди, знающие движения кадрили и
других уходящих танцев. Мне бы очень хотелось,
чтобы подобная дискотека хотя бы раз в месяц
проходила в клубе «Дом», например.
— Первая встреча с
аутентичной культурой — как это было?
— Мои родители —
урожденные деревенские люди — из того поколения,
что уходило из деревень в поисках своей доли в
городе. Поэтому какие-то корневые, деревенские
вещи для нашей семьи были характерны. Отец по
праздникам играл на гармошке, скоморошничал
время от времени — что тогда было мне не очень
понятно. А это от диковатой деревенской закваски.
Мне много дала бабушка по маминой линии, Елена
Аввакумовна, она была постоянно со мной, и это был
кладезь мудрости.
А осознанный импульс
возник в фольклорной экспедиции в 1976 году, когда
я поехал в Рязанскую область таскать
магнитофоны. У меня никаких планов на лето не
было, а в экспедиционной группе одни девочки —
как не помочь? И там меня после первых визитов в
дома сразу же «зацепило». А потом, когда мы шли
деревнями между речками, заливными лугами, во мне
что-то происходило такое хорошее, такое
правильное. Я шел и вспоминал разговоры,
характеры, лица, голоса, тембры, песни, которые
нам напели… У меня просто началась ломка. Я же в
консерватории на кларнете учился играть.
— Почему люди вам
доверяются? Открывают двери, пускают в дом,
раскрывают секреты старинных музыкальных
инструментов, поют песни?
— По первости трудно,
неловко, но я знаю уже совершенно точно: у нас
живет еще очень много вполне нормальных,
адекватных стариков, которые способны ответить
на вопрос о том, что они в жизни делали и как они
свою жизнь жили. Не как в церкви каются, а как если
бы рассказывали своим внукам. Вот и все о
технологии вхождения — спросить у человека то,
что он знает, что ему интересно: о календарных,
свадебных обрядах, а в рамках этих жанров
доставать еще какие-то сведения, более глубокие.
— Живы обряды в
деревне?
— По-разному. Регионы
идут чересполосно. По тенденции — чем южнее и чем
севернее, тем сохраннее. Хотя до недавних лет в
Орехово-Зуевском районе вполне приличных
бабушек с живым подмосковным репертуаром
находили. Конечно, там коренные жители уже в
плотном кольце дачников. Дачник приехал, молочка
попил, картошки с луком поел и ничего о
культурной жизни региона не узнал, укатил
обратно. Можно случайно столкнуться со свадьбой,
где будут настоящие песенницы, гармонист. Но вот
с настоящим календарным обрядом Масленицы,
Троицы, Святок случайно столкнуться уже
невозможно. Праздным глазам это не показывают.
В некоторых областях
сейчас ведется работа по возвращению обрядов в
быт: питерская консерватория или Вологодский
пединститут много лет готовят молодые кадры,
которые потом работают в крупных селах,
райцентрах: поют, создают ансамбли, организуют на
местах центры традиционной культуры.
— Возвращаетесь в
запавшие в душу места?
— Бывает,
возвращаюсь. К сожалению, наши долги остаются
невозвратными. Мы бесконечные должники перед
русской корневой культурой, перед сохранившими
ее людьми. А многих уже нет.
— Словарь редких слов
составляете?
— Из каждой
экспедиции что-то привозишь: зацепит какое-то
древнее слово, обросшее старой легендой. Вот,
например, вир — совершенно магическое слово. Вир
— нерукотворный колодец, или попросту дыра в
земном пространстве, образовавшаяся от движения
воды к солнцу. Если иметь в виду, что базовая
часть русского языка находит свои корни в
санскрите, то, опираясь на санскрит, можно
объяснить значение многих древних русских слов.
С помощью санскрита я объясняю смысл многих
духовых инструментов. Вир и свирель находятся в
абсолютной связи. Потому что свирель — один из
древних инструментов, имеющий дыру.
— Насколько вам интересна мировая
деревня с ее где-то неизбывно уходящими, а где-то
сохраненными песенными традициями?
— В 1991 году была
такая программа на канале «Россия», она так и
называлась — «Мировая деревня». Но в итоге я
понял, что в самой России столько всего
необъезженного, в каждую область можно по
нескольку раз ездить.
— Людям, которые поют
вам песни, нравятся ваши версии, ваша
аранжировка?
— Наш народ на уровне
сохранения своей традиции очень ортодоксален.
Когда ты приезжаешь в село — тебе поют, дарят
песню. Ты ее записываешь, исполняешь, привозишь
обратно в село как некий креативный продукт, и
люди это понимают, не называя, конечно, этим
словом. Вообще к чужому творчеству в народе
относятся хорошо, при этом жестко фильтруя
безобразное — людям не нравится многое из того,
что происходит в поп-музыке. А ортодоксальность
проявляется в том, что, когда ты начинаешь
внедряться, хочешь стать своим, вот здесь
возникают проблемы. В любом случае привезенное
тобой оценивается с долей снисходительности.
Тебе этого могут не сказать — но на свадьбу с
твоей песней точно не пойдут.
— А вы как относитесь
к эстрадному фольклору?
— У меня нормальное
отношение к любому фольклору, в том числе и к
эстрадному. Вся проблема здесь в политике. К
сожалению, эстрадники начинают делать политику,
говорить, что они наследуют традициям и берегут
их. Лучше бы они честно зарабатывали деньги,
наращивали свои медийные лица, и все тут.
Аутентики — те, кто действительно занимается
аутентичной, корневой культурой, не могут делать
политику — это не их нутро.
— А вы можете стать
медийным лицом?
— Сегодня я, пожалуй,
к этому готов. Есть много аудиоматериала, который
хотелось бы распространять, говорить о нем как об
очень важном. Есть много видеоматериала
экспедиционных записей, записей андеграундных
традиционных музыкантов, которые заслуживают
самой широкой аудитории.
— Мультяшный
персонаж Масяня говорила: «Без плеера на улицу не
выходи, а то такого наслушаешься». Как спасаетесь
от радиопотоков?
— Меня это тоже
смущает. Замусоренность звуками чрезмерная. Но я
не могу все время в плеере ходить, к тому же это
вредно для ушей. Но всегда можно что-то делать по
мере сил. В поезде ищу ручку звука и выворачиваю
ее. В машине просто прошу выключить радио.
У меня такое ощущение, что
имеет место настоящее лоббирование поп-музыки в
общественных местах. Это точно вопрос
государственной политики. И без того, имея
огромное пространство во всех медийных
средствах, захвачено еще и физическое
пространство — в наших машинах, магазинах,
площадях и кафе.
— Как вы определяете,
что такое мировая музыка?
— Это помимо меня
возникший термин, в который заложено много
противоречий. Единственное определение, которое
можно принять, — музыкальный жанр, в котором
присутствует этническая или фольклорная
интонация. Поток мировой музыки очень обширный:
финский аккордеонист Киммо Похьонен считается
представителем world music, а в его музыке ничего
народного нет. Но он играет на аккордеоне, и этого
достаточно.
— Каковы сейчас
объемы продаж мировой музыки и какое место по
гамбургскому счету занимает аутентичный русский
фольклор в мировых музыкальных рейтингах?
— Никакого места не
занимает. Окно в Европу пробил Вячеслав Щуров. Он
заключил контракт с одной голландской компанией,
по которому вышло около 20 дисков с аутентичным
фолком — не только русским, там и Чувашия, и
мордва и татары. Щуров специально выезжал и
записывал. Небольшие компании во Франции,
Германии, Японии выпускали подобные диски — но
это все по пальцам одной руки. А поток вторичной
сувенирной продукции на Западе гораздо более
представительный. То, что с матрешками можно
вместе продавать. Но музыкальная «сувенирка» не
входит в понятие мировой музыки, которая
замешивает этнические корни с роком, джазом,
эмбиентом, электроникой.
— Что вы слушаете
дома для удовольствия?
— Баха.
— Вам приходилось
сталкиваться с магией, колдовством?
— У нас весь русский
Северо-Запад был немножечко диковат и, несмотря
на наличие церквей, языческие верования
сохранялись до последнего времени. Болезни
лечили с помощью трав, заговоров и молитв:
бытовало двоеверие. При мне заговаривали кровь —
она свернулась мгновенно. Наши предки вообще
были энергетически очень сильны.
Ближайшие встречи с
Сергеем Старостиным — в рамках музыкальной
спецпрограммы «Золотой маски». Расписания:
www.goldenmask.ru
Екатерина ВАСЕНИНА
10.02.2005
|
