ПРИСЯЖНЫЕ РАСПУСТИЛИСЬ
В Мосгорсуде уже не знают,
как с ними бороться
Как мы уже
сообщали (см.
«Бунт присяжных» в № 9 «Новой»
за текущий год), повторно набранная коллегия
присяжных после роспуска и бунта первой коллегии
(см.
№ 82
и
92
за прошлый год) единогласно оправдала
Поддубного и Бабкова. Двое подсудимых обвинялись
в экономических преступлениях и успели отсидеть
в камерах следственных изоляторов по четыре года
и три месяца.
Чуть позже, встретившись
со своими коллегами первого призыва, присяжные
со второй скамьи объяснили свои действия в том
числе так: «Мы хотели быть вас достойны». Наши
читатели успели полюбить этих присяжных не
только первого, но уже и второго состава, и хотели
бы узнать подробности.
Первая
подробность такая. Утром по дороге в суд группа
присяжных зашла в церковь, где приобрела иконку и
свечку. Когда судья закончил напутственное слово
и отправил двенадцать основных присяжных в
совещательную комнату, иконку поставили, свечку
зажгли, все помолились (не разбирая, кто верующий
или неверующий) и приступили к обсуждению и
голосованию вердикта.
Нет, это вовсе не цирк. Это
как раз серьезно. А цирк — это то, что в судебном
заседании попытались устроить государственный
обвинитель и представители гражданского истца.
Теперь вторая
подробность. Новые присяжные, опираясь в том
числе на опыт своих предшественников, старались
по ходу дела не обсуждать его подробности в
совещательной комнате и тем более не высказывать
вслух то мнение, которое у них начинало
складываться. Незадолго до новогодних каникул,
когда большая часть процесса была уже повторно
пройдена, судья Александр Мариненко поделился с
представителями обвинения и защиты своими
соображениями о возможном роспуске коллегии в
связи с ее необъективностью.
Это было, с одной стороны,
ожидаемо, если вспомнить историю первой
коллегии, с другой стороны, весьма неожиданно,
поскольку присяжные из новой коллегии
старательно хранили на лицах каменное и даже
насупленное выражение и угадать по ним что-либо
было сложно. То есть мы можем предположить, что
судья имел какие-то сведения о том мнении,
которое складывалось у присяжных. Однако, не имея
возможности как-то легализовать эти тайные
знания, судья не решился распустить вторую
коллегию присяжных подряд. Со своей стороны,
присяжные еще больше насупились и довели-таки
свое дело до победного конца.
В день вынесения вердикта
один из присяжных не пришел, сославшись на
болезнь. Судья заменил его запасным и отправил
двенадцать заседателей в совещательную комнату.
Еще трое запасных остались в зале, из них две
женщины и один мужчина — назовем его по номеру:
«восемнадцатый». Обвинитель и два представителя
гражданского истца сразу же отправились в
административное крыло Мосгорсуда, куда
посторонним на самом деле доступа нет. Возле зала
№ 508 оставались адвокаты и родственники
подсудимых, четверо присяжных прежнего призыва,
которые пришли поболеть за подсудимых, и автор
этих строк.
Двенадцать присяжных
заседали четыре часа. Затем находившимся в фойе
объявили, что вердикт готов и будет оглашен через
пять минут. Сразу же вслед за этим
«восемнадцатый», который до вердикта мог
выходить из зала только в туалет (четыре раза) и
постоянно находился на глазах либо у двух коллег
в зале, либо у публики в фойе, стремглав убежал к
лифту.
Через пять минут,
достаточные для того, чтобы прокурор и
представители истца вернулись в зал, заседание
тем не менее не началось. Оно возобновилось лишь
через сорок минут, как только в зале появились
эти трое, и началось с того, что адвокат истца
Юрий Юфа настойчиво попросил выслушать его
ходатайство, которое якобы имело важное значение
для законности вердикта. После некоторых
препирательств судья Мариненко усадил адвоката
истца на место, и в наступившей напряженной
тишине старшина присяжных огласил
оправдательный вердикт.
Судья поблагодарил
присяжных и сказал, что они могут, по желанию,
остаться в зале в качестве публики. Затем он
предложил представителю истца все-таки огласить
это загадочное ходатайство. Адвокат Юфа достал и
прочел заявление убежавшего «восемнадцатого»
заседателя о том, что накануне двое заседателей
оказывали давление на третьего, который
испугался и не пришел. Упомянутые двое в это
время уже стали публикой и, сбросив насупленные
маски, реагировали на ходатайство хихиканьем.
Заявление от «восемнадцатого» Юфа как будто бы
получил утром, перед началом заседания в
коридоре.
Но если бы это было так,
заявление было бы логично огласить и приобщить к
делу до того, как присяжные ушли в совещательную
комнату, а не после вынесения вердикта. Оставим
за скобками тот факт, что представитель
гражданского истца не имел права общаться с
«восемнадцатым» до оглашения вердикта и
подобное саморазоблачение может стоить ему
адвокатского удостоверения. Но он и физически не
имел возможности пересечься с «восемнадцатым»
ни утром, до начала заседания у всех на глазах, ни
во время составления вердикта, когда
«восемнадцатый» находился в зале, а
представители гражданского истца с прокурором —
в административном крыле. Наспех составленное
заявление «восемнадцатого» могло быть написано
и передано им лишь в течение тех сорока минут,
которые прошли между объявлением о готовности
вердикта и появлением в зале прокурора и
представителей гражданского истца.
Как же
объяснить эту детективную историю,
предшествовавшую развязке? Наиболее вероятный,
хотя и предположительный, ответ заключается в
следующем: до ухода присяжных в совещательную
комнату ни прокурор, ни представители истца не
знали содержания будущего вердикта и могли
надеяться, что он будет обвинительным. Но еще до
того, как присяжные окончательно подписали
вердикт, кто-то из сновавших в зал и из зала
сотрудников аппарата суда вызвал
«восемнадцатого» для составления
провокационного заявления: это значит, что
содержание вердикта стороне обвинения каким-то
образом стало уже известно.
Прямых доказательств
того, что совещательные комнаты прослушиваются,
у нас нет, такими доказательствами могли бы стать
только «жучки», обнаруженные в ходе независимой
экспертизы. Но в обоих случаях в коллегиях
присяжных по «делу Поддубного» как минимум
действовали внедренные туда информаторы. А это
уже называется «оперативная разработка». Закон
допускает ее в отношении лиц, которые
подозреваются в совершенном или готовящемся
преступлении. Какое же «преступление» готовили
присяжные?
Параллельно с «делом
Поддубного — Бабкова» в Московском городском
суде также с участием присяжных слушалось «дело
Пичугина — Пешкуна»: их обвиняют в двойном
убийстве и покушениях на убийства. «Дело
Поддубного», возможно, и представляло какой-то
специальный интерес для следствия (см. «Новую» №
9), но с точки зрения властей было вполне
нейтральным (а в противном случае оно вряд ли
завершилось бы оправдательным вердиктом). К
«делу Пичугина», одного из сотрудников охраны
«ЮКОСа», власть, вероятно, проявляет более
пристальный интерес (чтобы подпереть не всегда
внятные экономические
обвинения «ЮКОСу»
и Ходорковскому «настоящей уголовщиной»).
«Дело Пичугина» слушается
присяжными в закрытом режиме (что само по себе
некоторый нонсенс). Первая коллегия присяжных по
«делу Пичугина» также была распущена — по версии
суда, из-за того, что присяжные куда-то
рассосались после двухнедельной болезни судьи
Наталии Олихвер. Некоторые из этих распущенных
присяжных согласились с нами побеседовать. Хотя
и на условиях анонимности, они все же сообщили
ряд интересных и вполне достоверных деталей.
Так, по ходу
«засекреченного» процесса ни один секретный
документ им не предъявлялся. На них произвело
«удручающее впечатление» то, что главного
свидетеля обвинения в суд доставляют под конвоем
и в наручниках (он отбывает пожизненное
заключение за серию убийств и изнасилований). А
те свидетели и даже потерпевшие, которые
приходили в суд «своими ногами», дали совсем не
такие показания, каких от них добивалось
обвинение.
Присяжные по этому делу,
согласившиеся говорить, склонялись к вынесению
Пичугину оправдательного вердикта. Это вполне
могло быть причиной роспуска коллегии. Если даже
в нейтральном «деле Поддубного» прослушивание
вполне вероятно, а внедрение информаторов и
агентов практически не вызывает сомнений, то уж в
политически окрашенном «деле Пичугина» подобные
методы оперативной работы могут применяться тем
более.
Незадолго до роспуска
присяжных по «делу Пичугина» судья Наталия
Олихвер задала им вопрос следующего содержания:
«Некоторых из вас видели в дни, когда у нас не
было судебных заседаний, в районе станции метро
«Преображенская» (от этого метро кратчайшая
дорога до Мосгорсуда. — Л.Н.). Что вы там делали?»…
Это более чем странный
вопрос для судьи. Во-первых, кто именно видел этих
присяжных возле метро? Во-вторых, а ей-то что за
дело? Для судьи важно, чтобы присяжные ходили на
заседания, а не то, как они проводят свободное от
заседаний время. Судья Олихвер не могла не
понимать, что этим вопросом она ставит себя в
неловкое положение. Видимо, кто-то, к кому
стекаются сведения о передвижении присяжных в
свободное время, не имея легальной возможности
задать им этот нелепый вопрос самостоятельно,
попросил об этом судью. Так сходится и
получается: налицо стандартный комплекс
оперативно-разыскных мероприятий: «прослушка»
плюс «наружка» (то есть слежка, филеры). Видимо, у
органов, обладающих правом проводить такие
оперативные мероприятия, действительно были
сведения, что некоторые присяжные «готовят
преступление»: оправдательный вердикт.
Наличие оформленной
санкции суда тут, конечно, маловероятно, но не
совсем же с бухты-барахты пускать «наружку»? Все
эти штучки не так уж дешево стоят, а платят за них
налогоплательщики. Впрочем, кто же думает о
законах и о бюджете, когда тут такой
государственный интерес?
И последний
хит Мосгорсуда — письмо его председателя Ольги
Егоровой о лишении адвокатского статуса всех
защитников Пичугина и Пешкуна «за срыв судебного
заседания». Был день, когда три адвоката не
явились: двое заболели, третий был в процессе в
Конституционном суде, четвертый, однако, пришел
— его-то за что? Эта инициатива Егоровой имеет
слабую судебную перспективу даже в
подконтрольных районных судах, не говоря уж про
адвокатские коллегии. Судья Наталия Олихвер
проболела гораздо дольше, вроде бы из-за этого
даже и коллегию пришлось распустить, но ей же за
это никто не попенял?
Демарш Ольги Егоровой или
является подготовкой к приостановке процесса на
длительное время «до выяснения вопроса с
адвокатами», что почти автоматически повлечет
роспуск очередной скамьи присяжных, или же он
просто свидетельствует о панике в Мосгорсуде. Ну
не понимают тут, в цитадели правосудия, что
делать с этими «неотесанными» присяжными.
Впрочем, для Мосгорсуда сам по себе человек давно
уже стал вызывающей настороженность загадкой.
Леонид НИКИТИНСКИЙ,
обозреватель «Новой»
14.02.2005
|
