«Т. Москвина — одна из самых талантливых, любимых моих писательниц.
Я нуждаюсь в ее текстах, они возвышенные, трагические, волшебные,
щедрые, печальные, благородные, нереальные — просто какая-то
космическая душа принадлежит этому автору».
       Р. ЛИТВИНОВА

       Почему-то мне хочется, чтобы роман Татьяны Москвиной «Смерть — это все мужчины» обязательно прочитали и наши политики.
       Почему — и политики?
       Здесь все как будто невзначай, ненавязчиво, без нажима, даже курсив — легкий, необязательный… Но причудливость формы, острота ума и слова, ирония, а главное — самоирония, и нежная отстраненность от людей, и одновременно мучительная «связь с ними, когда мы все — взаимный конвой… Что-то есть в этой книжке живое и напряженное, что-то такое, и чем взрывают мир».
       А наш политик (даже если он более или менее приличен, тем более когда приличен) все как-то больше вял, занят самолюбованием, не может обходиться без патетики и сантиментов. Он хочет жить в ладу с собой, и нравиться начальнику страны, и полюбиться народу. Ничего из этого, естественно, не получается. А когда не получается «три в одном», тогда хоть и «кому-нибудь» понравиться, но и этого не получается, и политик обижается, и дергается, и все это как-то и смешно, и досадно, и жалко, и оскорбительно.
       Великое множество дел всегда у политиков. Но сути в этих делах мало, одна видимость, и вместо движения — бессмысленное мельтешение, толчея… Отсюда — мир отсутствующей коммуникации…
       Наш политик (повторю: даже самый лучший) напоминает собой «упавшее учреждение», продолжающее свое движение только по силе инерции. Нет развития — лишь инерция. Сплошные самоцитаты.
       И — полное, полное отсутствие самоиронии! В иронии еще может чуть-чуть преуспеть, забывая, правда, при этом, что «ирония — это не изголение, а боль обманувшейся любви» (слова Наума Коржавина), и больше, конечно, ударяясь именно в изголение — и над другими; но вот уж чего нет в нашей политике совсем, так это самоиронии.
       А сила Татьяны Москвиной и ее женской прозы — именно в самоиронии. В классном умении открыто, смело, спокойно и просто посмеяться над собой. («Женщины воюют с лишним весом, а как насчет лишних чувств и лишних мыслей? Может, признаемся, что у нас вообще все — лишнее…». Или: «Слабые должны быть хитрыми. Да будет тебе известно, на долю женщины приходится один процент мировой собственности. <…> Выперли они нас на свободу, как зайчиков на мороз. Давай, давай, сама — учись, работай, выбирай мужа, воспитывай детей, и без никого».)
       Политику, если вдруг почудилась победа, то это просто торжество тщеславного успеха. Без малейшего знания о том, откуда, для чего, зачем и что она такое, жизнь…
       А Татьяна Москвина знает — откуда, для чего, зачем и что она такое — жизнь… Ее книжка просто напитана жизнью. До краев, за край, через край! Тут тебе и политическая жизнь, и новорусская, и тех, кто в метро ездит с «изробленными», «исторически умученными» лицами. («Конечно, девчата храбрились, надеясь встретить свою судьбу прямо в метро. Как можно всерьез считать людьми существа, которые каждый день раскрашивают себе лицо, пытаясь этим понравиться — кому-нибудь. Сейчас вот снег растает, и в лесах обнаружатся их трупики. Ушла из дома и не вернулась. На вид лет восемнадцать. Одета в куртку китайского производства…
       Наконец-то кому-то понравилась».
       Пространство романа дано короткими «стоп-кадрами».
       Вот один из героев рассуждает: «Какие сейчас могут быть массовые репрессии при таком уровне казно-крадства? Допустим, правительство выделит астрономическую сумму на строительство лагерей. Деньги — если они вообще выйдут из Москвы — доберутся в отдаленные губернии и там осядут крепко и навсегда. Построены будут разве фундаменты. Зэки с конвоем отправятся по железной дороге в эти несуществующие лагеря, конечно, если жэдэ соизволит дать вагоны, а это еще с какой стати. Вскоре пропадут все: зэки, конвой, оружие, сомневаюсь я также в вагонах и рельсах. Рельсы тоже можно приспособить на продажу. Назначат комиссию, комиссия приедет в губернию, проведет там пару приятных дней и уедет писать заключение, что все в порядке, зэки рубят лес, а на досуге вырезают из особо ценных пород древесины фигурки президента. О чем имеется сюжет местного телевидения».
       А вот сама героиня: «Я помнила день рождения Смотришвили — в загородном доме, похожем на Шарлоттенбург, правда, трудолюбивые прусские короли жили куда скромнее. Смотришвили палил из подарочного ружья и пел под караоке революционные песни. В качестве эксклюзивного развлечения в именинный пирог запекли кольцо с бриллиантом, и гости с энтузиазмом бросились его разрезать. Было очевидно: победа новой России неизбежна. Побеждает ведь аппетит».
       Роман «Смерть — это все мужчины», по признанию автора, «не мстительное жизнеописание, не реестр личных бед и обид, а история болезни гордого духа, драматически соединенного с женской природой».
       Когда Татьяна Москвина писала эту книгу, «сгорая в речь», «в предельном напряжении сил», она ощущала трагическую красоту жизни и ее великую ценность, ценность труда, любви, мысли, сострадания и даже ценность боли и гнева. Поэтому, читая книгу, испытываешь сильное чувство радости жизни.
       Эта книга о тех, кто живет своим трудом и умом. И если даже он (она) абсолютно ничего не наживет своим умом и трудом, то не обидится на жизнь, не обвинит в этом весь мир, а лишь иронично (и самоиронично) заметит о «выжавшихся»: «Они умеют начинать новую жизнь, а ты не умеешь даже продолжать старую». Впрочем, и после этого просто люди из простой жизни не перестанут трудиться, и думать, и молиться своими словами. Если останутся живы…
       Вот про что эта книга.
       А про что — наша политика и наши политики? Там есть точки зрения (хотя сегодня все больше — одна), но эти точки зрения (одна или больше) удручающе неинтересные, а балом правит «совершенный никто, человек в плаще», и буква (в точке зрения) стирает личность.
       Книга Татьяны Москвиной тем и хороша, что, как литература, как искусство, — это по определению не лучшее, а альтернативное существование. Не попытка избежать реальности, но, наоборот, попытка оживить ее. Это дух, ищущий плоть, но находящий слова.
       Иосиф Бродский, кстати, призывал к замене государства библиотеками. И был убежден: если бы мы выбирали наших властителей на основании читательского опыта, а не на основании их политических программ, на земле было бы меньше горя.
       Хотя бы по одному тому, что насущным хлебом литературы является именно человеческое разнообразие и безобразие, она, литература, оказывается надежным противоядием от каких бы то ни было — известных и будущих — попыток тотального, массового подхода к решению проблем человеческого существования.
       Что касается человеческого разнообразия и безобразия, то этого добра в небольшой (302 страницы) книжке Татьяны Москвиной предостаточно; и уж не знаю, чего больше — разнообразия или безобразия, но ударное здесь слово человеческого.
       «Спаситель, когда Ты придешь, расскажи этим несчастным, что нет, нет, нет на свете крема от морщин».
       Думаю, этот крик души не только к женщинам обращен. Но ко всем, кто так хочет понравиться «кому-нибудь».
       
       Зоя ЕРОШОК
       14.02.2005