КОГДА СОВЕСТЬ ОПРЯТНА
Воспоминания об Окуджаве
пока дороже научных открытий
На минувших
выходных в Переделкине было настоящее
паломничество литературной общественности из
Москвы, Санкт-Петербурга, Новосибирска, Нижнего
Новгорода, а также из Польши, Италии, Швеции,
Японии и Израиля.
В Доме творчества
«Переделкино» собрались Андрей Битов, Евгений
Рейн, Белла Ахмадулина, Борис Мессерер и десятка
три литературоведов — на третью Международную
научную конференцию «Миры Булата Окуджавы».
Если на первой
конференции, в 1999 году, доклады состояли в
основном из рассказов друзей, на второй, 2001 года,
Окуджаву пытались вписать в контекст культуры XX
века, то сейчас дошли до научного анализа
произведений.
«Окуджава бы не потерпел
этого глубокомыслия, — протестует Борис
Мессерер. — Он всегда говорил о себе с иронией, и
все его рассказы заканчивались тем, как он
попадал в дурацкие положения». Что делать: не все
могут поделиться личными воспоминаниями,
остальным остается культурно-исторический
контекст и загадка феномена.
И все-таки для нас
Окуджава остается больше чем поэтом или
прозаиком —«родным братом Человечества», как
сказала однажды Белла Ахмадулина. И живые
воспоминания о нем пока еще дороже научных
открытий.
Анна ЭПШТЕЙН
Из выступления
Беллы АХМАДУЛИНОЙ
«Для меня в Булате
было самым близким, мне кажется, вот что (я не
похваляюсь этой дружбой, это содержание моей
жизни): иногда в жизни сил не хватало и
становилось как-то невыносимо, а Булат как-то
засмеется так… и вроде бы ничего.
На самом деле все вы
знаете, что Булат — Шалвович (отец его Шалва —
грузин, мать Ашхен — армянка), я — Ахатовна (отец
мой Ахат — татарин, мама Надежда — русская). У нас
была как будто какая-то другая родина — там, где
русский язык, неповрежденный, над которым еще
никто не надругался. Та боль, которую причиняют
языку, — это не только грамматика, не только
суффиксы, глаголы, нет, это еще боль невинно
погибших людей, это еще все, что мы нечаянно
сделали своим опытом. И вот этот присвоенный опыт
дает человеку знания, которые не могут быть его
собственной добычей, но это дает ему ту
высочайшую печаль, то положение души на белом
свете, которое и есть совесть, благородство и
совершенное человеческое достоинство.
Я вижу, как на экране
кто-то открывает рот для одной пошлости, кто-то —
для другой. Так мы живем… кто защитит нас от
этого?
Когда-то, может быть,
неудачно я написала: «О пошлость, ты не подлость,
ты лишь уют ума». И вот этот уют ума, который
ничего не ищет, ничего не хочет…
Ведь речь — это не просто
то, что слетает с наших губ, но это изъявление
души и уверение того, что мы еще живы. И мне
кажется, что Булат очень ярко это знал. Вот эта
его поразительная изящность, душевность,
тончайшая хрупкость. В этом не может вместиться
ни одного дурного помысла. Мы все знаем его
нежную доброту, готовность помочь любому
человеку.
Хочу поблагодарить всех,
кто пришел сюда, чтобы болтать вздор, как я, или
говорить светлые речи о Киплинге. Ведь здесь
собрались не безобразники какие-то, а люди,
которые говорят об Окуджаве, об опрятности
совести».
"Новая газета"
№ 21
24.03.2005
|