ЧТО-ТО ЕСТЬ
Этот рассказ оказался в
редакции, на столе Юрия Роста. Юрий Михайлович
его прочитал и тут же предложил напечатать. Что
мы и делаем... Просим автора, не оставившего
своего адреса, обязательно откликнуться.
 Шел один солдат, возвращался с последней
войны. Война, та самая, дерьмовая: ни славы, ни
прибытку, расход один да срам. Это в
государственном масштабе. В личном плане тоже не
разжился солдат. Только последние ноги до крови
стер. Спасибо, не застрелили. Он на полустанке с
поезда соскочил. Проводница гуманная оказалась:
и чаем поила, и запах сапог стерпела.
И вот, значит, солдат идет.
Идет он босиком. Ноги подсушило вольным воздухом,
пылью припорошило, не хромает даже. Сапоги через
плечо, и портянками помахивает. Их выбросить
нельзя, их выстирать — и они еще хорошие. А то, что
вид неинтеллигентный, так ведь не видит никто. По
России от деревни до деревни можно долго идти и
человека не встретить. Разве неистребимая
российская старуха попадется. Но старух у нас не
стыдятся.
Вот он до речки дошел и
решил себе привал сделать. Спустился под бережок,
портянки выполоскал, на куст повесил, доел
последний хлебушек, водой его запил и решил
своему богатству ревизию сделать. А он не совсем
чтоб уж пустой с войны шел, не дурак же, в самом
деле: он за пистолет и две гранаты фотоаппарат
выменял, потому что пистолеты не всем нужны.
Фотоаппарат хороший, не мыльница, на нем
иностранными буквами написано бодрое слово
«Практика». У солдата в детстве, еще когда отец не
помер, увлечение было — книжки по фотографии и
«Смена-8М». Так что он кое-что в этом петрил и цену
фотоаппарату чувствовал.
Вот он развернул чистое
вафельное полотенце и стал фотоаппарат
рассматривать. Рассматривает и мечтает, как
будет снимать виды. У них в деревне виды очень
красивые. Ну и, конечно, мечтает он, в
видоискатель глядя, как эти виды в журналах
печатать будут и на открытках, как уважение
начнется и деньги солдату пойдут. Он про деньги
не от бездуховности думал, а по крестьянской
привычке. Солдат о городской жизни не мечтал. Нет,
он и огород планировал, и скотину по минимуму.
Также мечтал он о фотографии — «Мама на крыльце».
Но особенно он мечтал снять девушку Таню у куста
цветущей сирени и продумывал эту художественную
идею и всякие волнующие подробности процесса
съемки.
Вот отвинтил солдат
объектив и, глядя внутрь фотоаппарата, стал
щелкать. А там — кто знает — такие лепестки
расходятся, открывают круглую дырочку и снова
закрывают. И так это все тонко сделано, и так
чисто и мягко работает, как живое, открывается
что-то — загляденье. Насмотрелся солдат,
завернул богатство в вафельное полотенце, решил,
что спать не будет, и пошел дальше.
Шел он, шел. И все-таки
дошел до своей деревни.
Там непонятный процесс
при виде солдата начался. Некоторые от него
шарахаются, некоторые, наоборот, бдят из-за
заборов и занавесок. Чует солдат недоброе, но
идет. У самого его дома подошел к нему пастух
Колька — змей. Колька был нестарый, но зубов у
него было только два, как у змея. И яду — как у
Горыныча. Колька и говорит: «Здравствуешь,
солдат. Дак ты не знаешь ничего?» Солдат говорит:
«Чего?». Колька говорит: «Мать твоя померла, как
похоронку на тебя получила. А ты, значит, живой?
Вот бляди».
Солдат: «Как похоронку?» —
и огляделся, как будто хотел мать увидеть. А
увидел только, что вся деревня, не скрываясь,
смотрит в окна да через калитки. «Могилу
показать?» — старается Колька-змей. Колька хотел,
конечно, свою выгоду поиметь, в смысле поминок
солдатской матери, но солдат, не глядя на пастуха,
побрел к дому, хотя что туда идти, там небось
растаскали все. От этого пастух обиделся и
крикнул в спину солдата: «А Танька замуж вышла!».
«Врешь!» — солдат обернулся. «Вышла-вышла, —
мстительно сказал двузубый змей. — Еще ты живой
считался. Мать тебе не стала писать». «Еще я живой
считался…» — повторил солдат в задумчивости.
Зашел солдат во двор,
медленно прошел мимо дома и через огород (там
сзади калитка была), вышел на тропинку, что в лес
вела. Что это правда все, он сразу понял. И по
Кольке, и по соседям, которые по щелям жались, но
интересовались сильно, как он себя поведет. И
решил солдат помереть, пожалев впервые, что
пистолет выменял.
Пришел солдат в лес. Так в
нем пусто стало, что он понял: умрет сам, без
внешнего насилия. Перекрестился солдат — вышло
на елку. Повернулся — опять елка. Так несколько
раз перекрестился, а все на елки, как нехристь
языческий. Тут он опомнился, что с матерью не
попрощался, и на кладбище повлекся длинной
дорогой.
Могилу нашел быстро. Крест
соседи хороший сладили и карточку мамину под
целлофан прилепили. Карточка — черно-белая, мама
на ней — молодая. Фотографировалась она — как
работала, старательно, чтобы спина прямая, губы
аккуратно сложены, взгляд напряженный, чтобы не
моргнуть. Платье на фотографии было черное в
белый и серый цветок. Солдат вспомнил это платье
мамино: по синей земле — букетики белые и
голубые. Лег солдат на землю и стал плакать.
И вдруг сила из него ушла в
землю, и от этого душа освободилась и, не чувствуя
привязанности, воспарила над солдатом. И видит
он, что небо открылось, как шторка в фотоаппарате,
голубые лепестки как бы раздвинулись плавно, и
там темно-синее круглое отверстие: лети, мол.
Темно-темно-синее круглое окошечко, как мамино
платье. И, вспомнив о фотоаппарате как о деле
несделанном, душа очнулась и раздумала улетать,
хотите верьте — хотите нет.
Солдат вернулся в деревню
и пил-то всего сутки. Даже соседи осудили за это:
мол, погоревал-то всего ничего, сразу давай
крыльцо ладить, бесчувственный какой. Вскорости
женился, но это дело обыкновенное.
А вот что это было, когда
небо открылось? Что за видение? Он ведь ясно видел
это открытие?
Нет, есть что-то! Что-то
есть…
Нина ЗВЯГИНА
11.04.2005
|
