ДАВАЙТЕ НЕГРОМКО, ДАВАЙТЕ ВПОЛГОЛОСА
Юлий КИМ: «К сожалению, у
нас нет опыта общественной борьбы, длительного и
грамотного сопротивления»
Пахло
земляникой и выхлопными газами. Я стоял у дома
Юлия Кима возле станции метро «Площадь 1905 года»
и, ожидая условленного часа, думал о контрастах
нашей сегодняшней жизни. Классик с мальчишеской
фигурой об этом хорошо знает. «Вам подобный
контраст слишком кажется част, а для нас он
обычная вещь» — это ведь не только про землянику
со смогом. А вообще «у летнего времени должен
быть свой собственный аромат, и это время течет
сквозь пальцы», как бы он мог сказать, собираясь
на дачу, но как вежливый человек и давний друг
«Новой» отказать во встрече не мог.
Подгадывать под какую-то
дату не требовалось, хотя в процессе разговора
таковые легко и обнаружились: иначе и не могло
быть, если учесть, что период активной творческой
жизни Юлия Черсановича Кима, поэта, композитора и
драматурга, страшно сказать, лет пятьдясят точно
уже длится (с учетом студенческих
капустническо-стенгазетных времен в легендарном
Московском пединституте). Поэтому прочитать или
пересмотреть «всего Кима» практически
невозможно. Если в год сочинялось всего по десять
песен, а в три — по пьесе или киносценарию…
Пьесы, впрочем, начались после 68-го, когда
никакого Кима в программках и титрах не стояло, а
стояло «Ю. Михайлов», который прикрыл
запрещенного «Ю. Кима» и просуществовал целых 16
лет, оставшись в памяти народной как автор почти
легендарный и ныне «воскрешенный» в прелестной
книге автобиографической прозы «Однажды
Михайлов».
Михайлов — однажды, Ким —
всегда. Его и знают все, даже не зная, потому что
все смотрели «Бумбараша», «Обыкновенное чудо» и
«Двенадцать стульев», слышали и, может быть, даже
пели «Губы окаянные» и иные ставшие народными
песни, на худой конец, если брать совсем уж
молодое поколение, до одури заслушивались
шлягерами из российского варианта мюзикла
«Собор Парижской Богоматери», ибо автор либретто
— тоже Ким, хотя и не только он.
Весь этот вал в голове не
уместить, да и волновало меня другое. Я собирался
разговаривать с Юлием Черсановичем о том, что им
уже написано. Про наши времена в том числе. Ну
хотя бы вот это: «Под барабанный грохот суеты
весьма уютно засыпает совесть…». Слишком многое
у Кима становится пугающе актуальным и почти
крамольным, но задумываться об этом
легкомысленному мудрецу, слава Богу, особо
некогда.
Во всяком случае, я так
думал.
Что
нужно, кроме солнца и свободы
— Юлий Черсанович,
сейчас на концертах вы получаете записки?
— Конечно. Моя дочь
аккуратно их собирает. Не знаю, зачем — мне
кажется, что ее больше интересуют именно вопросы,
нежели папины ответы.
— Встречаются такие,
на которые трудно ответить по причине их остроты?
— Ответить я порой не
могу по причине недостаточной осведомленности.
Что касается всего остального, то с горбачевских
времен никакой внутренней цензуры нет и никакие
«такие» вопросы не смущают. Боязнь репрессий за
свободное слово у меня лично отсутствует.
— Может быть, это от
снисходительного отношения к камерному жанру,
каким, в сущности, авторская песня и является, и
поборникам новой идеологической чистоты просто
некогда такими мелочами заниматься?
— Естественно, к
прессе и ТВ другое отношение. Был я в прямом эфире
не помню на каком радио. Речь шла о песнях, о кино
и театре, но как-то все незаметно съехало к
общественно-политической жизни. Идем после
передачи по коридору с молоденькой режиссершей,
и тут хлопаю себя по лбу — я же про Чечню забыл
сказать! «И хорошо, что забыли, — облегченно
вздыхает режиссерша. — Иначе завтра бы я уже
здесь не работала».
И таким повеяло на меня
холодком застойных времен…
Понятно, что нынешняя
власть мечтает прибрать к рукам все, что
обозначается нелюбимой мной аббревиатурой СМИ, и
многое сделала для возвращения «благословенных
времен», особенно в телеэфире. Но даже с учетом
этих попыток добиться тотального контроля
теперешний уровень гласности несоизмерим с тем,
что было четверть века назад. Мы очень быстро
привыкли к хорошему. А ведь если представить, что
Брежнев на минуточку взглянул — пусть на
программу «Время» нынешнего абсолютно
прокремлевского ОРТ, — то легко вообразить, чем
бы этот просмотр обернулся для авторов и ведущих.
Непосредственно за
взгляды и высказанное мнение сейчас не сажают.
Может быть, это главная составляющая
сегодняшнего времени.
— Наверное, стоит
добавить: «пока не сажают»…
— Есть порог,
который, думаю, уже не переступить — в силу того
что Российское государство попало в орбиту
жизненно необходимых для него отношений с
цивилизованным миром. Уже Брежнев не мог
полностью игнорировать его мнение (что
замечательно сыграло на руку нашему
диссидентскому движению), не говоря уже о новых
вождях. Ну хорошо, придет на смену Путину кто-то
другой, тот же Рогозин с его популистским
национализмом, — ему те же проблемы придется
решать и «встроенность» в мир учитывать.
Есть всемирная гласность,
с которой необходимо считаться. Дураков нема,
идти на конфронтацию невыгодно — из самых что ни
на есть меркантильных соображений.
— То есть уже можно
говорить о системе противовесов?
— Со стороны
внешнего мира — безусловно.
 Только приметы
— Но с оппозицией
внутренней как-то все у нас не складывается,
плоховато с этими противовесами…
— Какие-то приметы то
там, то тут появляются. Вот о мощном движении
учителей, признаться, узнал только из «Новой
газеты». Оказывается, три миллиона подписей — и
это замечательно. Понимаю, что сильные
протестные явления начинаются с экономических
лозунгов…
— Как зачаток
настоящих, а не прогосударственных профсоюзов?
— Да, профсоюзов, и
это тоже очень важно. Вспомните старый
замечательный фильм Дамиано Дамиани «Признание
комиссара полиции прокурору республики» и
«профсоюзную» историю в нем: принес человек стол
на площадь, встал на него, призвал к
сопротивлению — и вперед! Вот такого у нас мало. У
нас вообще очень слабо развито движение снизу. Те
же профсоюзы больше контролируются
государством, чем низами. Поэтому и пенсионерам,
от безысходности перекрывающим дороги, я, как и
учителям, тоже аплодирую — хоть какой-то протест
против государственного беспредела.
— А нацболам
аплодируете?
— Нет. Я их не
приветствую по одной простой причине: за ними
стоит Лимонов с его абсолютно популистской
идеологией и личными амбициями. Не вижу в нем
лидера с идеологией и мощной программой.
Новая оппозиция у нас
только вызревает.
— Вы ее видите?
— Конечно. В том же
«Комитете-2008» или в «ЯБЛОКЕ», за которое
традиционно голосую. Но, к сожалению, перспективы
за ними не вижу. Потому что ощущаю общее, разлитое
в воздухе желание чего-то нового, с новой
харизмой.
Пример для меня — Комитет
солдатских матерей как организация, возникшая
снизу, отважная и независимая.
— Но и на нее пытаются
давить, каким-то образом дискредитировать и
приручить в конце концов…
— Еще бы не пытались!
Это же государство — условия могут меняться, но
желание подмять остается неизменным. Чего только
не хотелось ему оседлать — ту же авторскую песню,
к примеру, через комсомол в свое время пыталось
сделать ручной. Но ничего не получилось, потому
что такую вольницу задавить можно было только
методами сталинского террора. Самиздат в конце
концов подмяли, а магнитиздат уже не смогли.
Жаль, что всего один раз
смог выбраться на знаменитый Грушинский
фестиваль. Могучее было впечатление.
Россия,
матерь чудная
— Вам же не приходило
в голову в годы учительства протестовать против
низкой зарплаты, а песни, за которые могли
привлечь, вы уже писали, и письма протеста
подписывали, и еще много чего натворили…
— Тут все просто: мы
находимся, как кто-то хорошо сказал, на стадии
перехода от культуры тюрьмы к культуре свободы.
Тюремная культура
предполагает сравнительно равное распределение
благ. Учительство во времена оны от безденежья
страдало наравне со всеми. На жизнь и даже
какие-то накопления при зарплате в диапазоне от
120 до 220 рублей хватало.
Наше протестное движение,
пиком которого были диссиденты, строилось в
огромной и даже решающей степени на отсутствии
свободы слова. Мы задыхались от безгласия и
решали задачу обрести голос. Это породило и
самиздат, и магнитиздат, и «Хронику текущих
событий», и массу процессов.
— Не это ли
стремление жить высокими идеалами привело в
конце концов к нашей неготовности бороться (уже в
совершенно новых условиях) за права социальные?
— Это просто другая
проблема, с которой столкнулось все население, в
том числе его активная мыслящая часть, после того
как страна вошла в первый такой поворот во всей
многовековой российской истории. Россия не могла
избежать общей судьбы, должна была попытаться в
конце концов стать частью общемирового процесса
— и ринулась во все это с присущей ей широтой
души и безответственности. Что такое воля, Россия
знает. Что такое свобода — нет. Знаменитая
формула Ельцина «берите столько суверенитета,
сколько сможете» была понята именно как
универсальный инструмент, причем не только по
отношению к суверенитету. Начался страшно
беспардонный (и санкционированный государством!)
дележ, в первых рядах которого оказались,
естественно, чиновники как обладающие
административным ресурсом и люди активного
риска, в том числе бизнесмены, а также (в
значительной степени) криминал. На сегодня уже
вполне оформились активно паразитирующие
сословия (в том числе расплодившиеся в
невероятном количестве «внутренние вооруженные
силы», возникшие как реакция на беспредел, но на
деле присоединившиеся к дележу). Вот они-то и
пользуются в первую очередь плодами этого самого
переходного периода.
Пожалуй, только Россия
может похвастаться такими чертами в своем
освоении свободы, которые я для себя выделяю.
Первая, которая меня все
время потрясала (да и сейчас потрясает), — это то,
с какой легкостью государство либо работодатель
не платят людям зарплату. По полгода и даже
больше; при этом люди ходят на работу и должны
как-то существовать. Ни одна страна, ни один народ
такого бы не выдержали — наш же, увы…
Неслыханное долготерпение — ведь даже при
рабовладельческом строе с рабами так не
обращались…
Вторая черта — почти
полное отсутствие обратной связи между властью и
обществом. Каждый номер «Новой газеты» можно
нести в прокуратуру и заводить уголовное дело на
то или иное должностное лицо...
Какая-то связь,
безусловно, есть: более чем уверен, что
кремлевские аналитики самым внимательным
образом изучают прессу, тем более ярко
оппозиционную (каковой, как я понимаю, немного).
Но реакции не чувствуется — ни личностной, ни
государственной. Другой бы после вопиющих фактов
в отставку подал или покорно в тюрьму пошел (как
недавно с высоким чином в Южной Корее было), но
только не у нас.
Они
начнут с доверчивых оленей
— Может, плюнуть на
все и как-то приспособиться, переждать, в конце
концов?
— Не получится,
достанут. При наших вроде как либеральнейших
законах и видимой свободе (это свобода
бескультурья, а не культура свободы), как только
человек начинает поднимать голову, на него
обрушиваются и государство в самых
разнообразных проявлениях, и «сопутствующие»
силы.
Что такое процесс против
«ЮКОСа», как не борьба власти с активным
бизнесом, передел собственности в свою пользу?
Только так я это и рассматриваю. Непосредственно
суд над Ходорковским и Лебедевым был
демонстрацией всесилия государства и нашей
общей беспомощности перед этим всесилием. Могу
представить, что по логике обвинений там много
правды. Но то, что «правда» применялась
избирательно и вне контекста времени, совершенно
очевидно. И таким образом она обернулась
подлостью.
К сожалению, у нас нет
опыта общественной борьбы, опыта сознательного,
длительного и грамотного сопротивления —
впрочем, возможного только в условиях
естественного взаимодействия государства и
общества.
— Получается
замкнутый круг?
— Отчасти так. Вот
слушал я недавно выступление Александра
Исаевича Солженицына. Допускаю, что многие
вздыхали, кто-то, может, и посмеивался, когда он
опять твердил о земском устройстве как о
единственно спасительном для России… Я, честно
говоря, сам к этому относился как к утопии, но,
возможно, за ней просматривается важнейшая идея.
Демократия, идущая снизу, есть необходимое
условие культуры государственного самочувствия.
С этим у нас совсем плохо.
— Зато хорошо с
вертикалью власти.
— Укреплять
вертикаль — значит повышать собственную
ответственность и замыкать все на себе. С этой
точки зрения я не очень представляю, как Владимир
Путин будет управляться. Я вообще не очень
представляю, в центре игралища каких сил он
находится, поэтому не могу поставить ему ту или
иную отметку.
С Чечней он поступил так,
как должен был поступить любой имперский
политик. Но второй войне уже шесть лет, и конца не
видно. Да, Путин чеченизировал процесс. Но то, что
там сейчас происходит, — это и не
контртеррористическая операция (карательная
экспедиция ею и не может быть), и не борьба за
независимость Чечни. Это страшная кровавая
схватка сил, преследующих свои корыстные
интересы. Так я себе это представляю.
Параллели с
арабо-израильским конфликтом, о котором я знаю не
умозрительно, здесь совершенно неуместны.
 Зачем былое ворошить
— Юлий Черсанович,
как вы отнесетесь к непристойному предложению —
ну, к примеру, за миллион долларов написать гимн
для движения «Наши»?
— Так и отнесусь. Я к
ним не приглядывался, но судя по всему — это
произведение нашего государства, и дела с этим
произведением иметь не хочу. Тем более что вы
упомянули про гимн. Одна из непростительных
ошибок нынешнего президента — возвращение гимна
СССР в его слегка подправленном михалковском
варианте. Он сам расписался в том, что является
прямым продолжателем советских традиций. Мягко
говоря, это было недальновидно.
Так вот о «заказе» — песен
по политическим заказам никогда не писал.
Крамольные — сочинял. Да и то с перестройкой
прекратил. Хотя как раз тогда иные барды так и
кинулись клеймить партию и правительство. А я
перестал.
— Ваших крамольных и
на нынешние времена хватает…
— Что поделать, если
власть привыкла повторяться.
— Все советское так
уж и плохо? Понимаю, что рецидивы положительными
быть не могут, и все же…
— Единственное, с чем
бы я согласился, — это с возвращением
всероссийской…
— …кухни, на которой
снова все соберемся?
— Нет, пионерской
организации. Ее аналога, конечно. Чтобы дети
играли, и я даже представляю во что: в бардовскую
«Бригантину». С походами, кострами, романтикой,
песнями…
— Такие скауты на наш
манер?
— Не скауты.
Альбатросы. Тельняшки, бескозырки, ленточки — да,
в чем-то артековский вариант.
— А какого цвета
будут галстуки в этом случае? У скаутов, кажется,
синие.
— Пусть бело-синие
будут, в цвета Андреевского флага…
— Юлий Черсанович,
слышу, заговорил в вас камчатский романтик… Где
мы в наше-то время найдем столько юлийкимов,
молодых талантливых бессребреников? Да если и
найдутся — подомнут все под себя новые
молодежные вожди с руководящей линией партии…
— Ну почему же. Не при
старом режиме живем.
— У вас есть
замечательная песня-анекдот про одного из первых
российских драматургов Василия Капниста — о том,
как он в течение пяти актов представления его
новой пиесы успел быть и сосланным, и
возвращенным, и возвеличенным. С вами ничего
такого не случалось?
— Дайте подумать…
Пожалуй, нет. По аналогии могу разве что
вспомнить, как пять с небольшим лет назад В.В.
Путин еще в качестве и.о. президента вручал мне в
Екатерининском зале Кремля Государственную
премию имени Булата Окуджавы. Тогда в ответном
слове я и сказал по поводу происходящего, что
времена переменились…
— А сейчас не пора ли
возвращать на свет божий Юлия Михайлова?
— Не пора. Надеюсь,
что и не придется. Расстался я с ним после статьи
Булата Окуджавы «Запоздалый комплимент»,
вышедшей в апреле 85-го в «Литературке».
— Тогда с
двадцатилетием вас, Юлий Черсанович!
…И
проснулся во мне бывший завлит, когда открыл
подаренный томик пьес и перечитал «Сказки
Арденнского леса», навеянные Киму Шекспиром и
эпохой конца 60-х — начала 80-х и оставившие по себе
легенду о спектакле Петра Наумовича Фоменко на
Малой Бронной, снятом после шестого
представления. Хоть сейчас бери и ставь. С
некоторыми сокращениями, впрочем.
Автор так или иначе
воплощается во всех персонажах, но в «Сказках»
Ким — это и лесной философ Жак, и Шут. Ибо
Шут-актер удивляется, глядя на Жака: «вот
невидаль — печальный весельчак…», а тот в свою
очередь завидует лицедею.
Юлий Ким никому не
завидует, объединяя оба начала и смотря на наше
время… Ну как Жак и Шут одновременно: «Казалось
бы, такой хороший лес: и кров, и пища. Деньги не
нужны, взаимное согласье вместо власти. Нет
повода для розни и вражды — есть только все
условия для счастья. А мы?». Общий вздох.
Это ремарка из пьесы.
Кстати, работает он сейчас
вместе с композитором Владимиром Дашкевичем над
оперой «Ревизор».
Владимир МОЗГОВОЙ
30.06.2005
|
