NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

МОШЕННИК ИЗ ШТРАФБАТА
Благодаря выстрелу в спину он стал заслуженным деятелем искусств, реставрировал Бородинскую панораму и «Данаю»

       Мы не пехота,
       мы — погибель…
       
М. МЕРМАН

(Фото из личного архива И. Горина)       Штрафной батальон. Штрафбат. Даже по своему звучанию — страшное слово. Их всегда кидали в самое пекло. На танкоопасные направления, укрепрайоны или минные поля — туда, где не могла пройти пехота. В атаку они шли без артподготовки, огневой поддержки и пулеметов. Даже карабины им выдавали не всегда. Потому что они должны были искупать вину кровью. И они искупали, своими смертями прокладывая армии путь к Победе.
       Их хоронили в общих безымянных могилах. Те же, кому повезло и кто выжил, имели право не упоминать в анкетах о своем штрафбате. И они не упоминали. Не рассказывали об этом никому. Потому что еще полвека после войны это считалось позором, клеймом. Зачастую даже самые близкие родственники не знали, что их отец, муж или дед прошел через ад.
       Сейчас их осталось очень немного. И у каждого о своем штрафбате остались свои воспоминания. У кого — трофейный штык, у кого — справка об освобождении, у кого — страшный синюшный шрам под лопаткой. У Ивана Петровича Горина — офицерская шинель, которую он, вопреки уставу, сшил на заказ у польского портного в Познани и за которую несколько раз отсидел на «губе». Но так и не обменял ее, фартовую, идеально подогнанную, на простую солдатскую.
       
       
Нет, фамилия Мошеннику досталась, конечно, неправильная. Ну какой он Горин? Скорее — Счастливцев. Сколько раз ему представлялась возможность загнуться, но каждый раз везло. Пережить голодуху тридцатых, сталинские лагеря и штрафную роту — на это нужен особый талант. Талант везения. И он у него, несомненно, был.
       Впрочем, был у него и другой талант. Мошенник умел рисовать. Когда не надо было думать о жратве, садился где-нибудь с обрывком бумаги и часами чертил портреты своих детдомовских голоштанников. Или шел в поле и писал пейзажи. В такие минуты он забывал обо всем и ничто его уже не тревожило. И кликуха-то поначалу у него была — Художник. Мошенником-то он уже потом стал.
       Вот этот-то талант в нем и приметил однажды Учитель. Подошел на рынке, где Мошенник пытался толкнуть свои репродукции с шишкинских «медведей» (они почему-то особенно хорошо шли), постоял, посмотрел. Да и взял к себе в мастерскую.
       Этот поворотный момент был, пожалуй, главным везением в его жизни. Не будь Учителя, плюнул бы когда-нибудь Мошенник на искусство, связался бы с блатарями окончательно да и сгинул бы в лагерях. Но Учитель вытащил его из стаи, принял как сына. Стал обучать. Показал, как накладывать краски, подчеркнуть игру света и тени, чтобы плоское лицо вдруг ожило на холсте, чтобы проступили в нем глубина и содержание, чтобы характер стал понятен людям. Мошенник старался. Работал, как черт.
       И образовалась вдруг вроде как семья у Мошенника. Вдвоем с Учителем — уже не бродяжка, в семье, при ком-то.
       Какое-то время жили вместе. Писали иконы, репродукции — все тех же «Медведей» и «Охотников». Тем и кормились. Люди покупали, и стало уже казаться Мошеннику, что устроился он в жизни окончательно. Нашел свое место.
       А потом вдруг началась война. Учителя забрали на фронт. Вернулся он через полгода с простреленным легким и чахоточным румянцем. Он и до войны-то особым здоровьем не отличался, а тут совсем доходягой стал. Открылось кровохарканье, которое никак не проходило с голодухи. Тогда-то Мошенник и начал подделывать хлебные карточки и менять их на еду. На хлеб. Если в день удавалось заработать полбуханки — хорошо.
       Вот с этими-то карточками зимой 44-го его и повязали. Как выследили — не понятно. Тетки на базаре уж как его карточки в руках не крутили, чуть ли не на зуб пробовали — ни разу никто в подлинности не усомнился. А вот нате, пожалуйста, пришли вечером двое, постучали в окошко: «Пошли». И пошли. Просто, буднично, обычно, как на прогулке — двое энкавэдэшников и он посередине. Как пацан со старшими братьями.
       В камере вместе с Мошенником оказался работяга, который получил двадцать пять лет за вынесенную с фабрики катушку ниток. Катушку следователи именовали «двадцатью пятью метрами пошивочного материала». Был еще один, который завернул селедку в газету с портретом Сталина. И еще один — он тащил с поля сумку промерзлых прошлогодних капустных листьев и наткнулся прямо на патруль.
       Пробыл Мошенник в СИЗО недолго. Быстрое следствие, суд, приговор. Впаяли ему за эти карточки, с учетом прошлой, оставшейся еще от бесшабашной детдомовской юности судимости, пять лет лагерей. Опять повезло. Статья уголовная, пять лет по тем временам — и не срок вовсе (запросто могли бы к стенке поставить по закону военного времени), а самое главное — во враги народа не записали.
       — В Ковровской пересылке я попросил заменить мне срок штрафным батальоном, — вспоминает сейчас Иван Петрович. — Политическим оружия не давали — не доверяли, но я шел за мошенничество, и мне заменили. И из Владимира отвезли в леса под городом. Там, за трехколючим рядом проволок, располагался запасной штрафной батальон. Довольно большой. И вот из всей моей штрафной биографии этот запасной штрафбат под Владимиром был самым страшным…
       
Иван Петрович Горин в своей мастерской. (Фото из личного архива М. Горина)       
Осужденный Горин именовался теперь «рядовой Горин», но от этой формальности положение его ничуть не улучшилось — все та же серая, бесправная скотинка, не достойная человеческого обращения. В день давали по двести граммов хлеба и миску баланды. Жили в бараках, продуваемых насквозь. Носили какую-то рванину, спали на нарах, крытых соломой. Били безбожно.
       Стал от такой жизни Мошенник доходить. И умер бы он в этом концлагере неизбежно, но судьба опять благоволила ему. Как-то всех осужденных построили на плацу, спросили, кто умеет рисовать. Горин шагнул вперед. Ему привезли картон, холсты, краски, и пока остальных штрафников избивали на ледяном плацу, он в теплой каптерке копировал Шишкина и Перова. У энкавэдэшного начальства особой популярностью пользовались все те же «Мишки» и «Охотники на привале», которых Мошенник, казалось, уже мог рисовать с закрытыми глазами за два часа.
       У этой печки он прожил пять месяцев. Но в конце концов ему это надоело. Шел 44-й год, война близилась к концу, а ему надо было еще успеть погасить судимость. И стал он проситься на фронт.
       — Долго не хотели отпускать, потом я уже стал настаивать — собственно, так и война кончится, и мне придется ехать в эти лагеря и отсиживать там пять лет?! С какой, спрашивается, стати? В конце концов отпустили. В то, что меня убьют, я не верил. А оправдание у меня было очень простое — я тогда был еще совсем мальчик. Я, прошу прощения, не попробовал еще ни одной девочки. Поэтому меня не должно было убить. Ранить только. Но ранить уж обязательно.
       Весной 44-го осужденный Горин был зачислен в штат 62-й отдельной штрафной роты и убыл на фронт искупать вину кровью.
       
       
В Центральном архиве Министерства обороны до сих пор хранится тот самый приказ № 227 от 22 июля 1942 года, больше известный как «Ни шагу назад». Оригинал. Этот приказ товарищ Сталин писал собственноручно. На то есть прямые указания в тексте — сначала он идет от третьего лица: «Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов…», а потом от первого: «Я думаю, что следует…»
       Обычный листок формата А4, подшитый в стопку таких же листов — приказов за 1942 год. Синяя обложка. Картонный переплет. Ничем не примечательная такая книжка. Только очень тяжелая. Потому что в ней — миллионы смертей. Миллионы безымянных человеческих жизней.
       Внизу под приказом — размашистая подпись: «И. Сталин». Простым карандашом. Обрекая людей на смерть, отец народов даже не удосужился взять ручку.
       В этом же Центральном архиве Минобороны хранится и еще один листок, вырванный из обычной тетради. Чуть обгоревший с одного угла. Уцелевшее штатное расписание сто сорок какой-то штрафной роты. В списке — сто сорок два человека. Дата поступления у всех разная. И причина разная — воровство, антисоветская пропаганда, еще что-то.
       А вот дата убытия одна почти у всех — 22 февраля 44-го. В графе «причина освобождения» командир штрафной роты, лейтенант (по старательному ученическому почерку видно, что еще совсем мальчишка), напротив первой фамилии написал «Убит в бою. Вину искупил кровью». Чтобы не повторяться, напротив остальных фамилий он поставил прочерк.
       22 февраля 44-го пережили лишь несколько бойцов сто сорок какой-то штрафной роты. Человек тридцать. Все они погибли через два дня. В следующей атаке.
       
       
Вся штрафная война свелась для Мошенника к одной-единственной атаке, когда его рота вошла в прорыв, в гибельный мешок, с задачей расширить коридор между двумя немецкими частями.
       — Привезли нас на передовую. Было часов пять утра. Впервые накормили досыта. Рванину сменили новыми полушубками, выдали по полному вещмешку патронов. Даже водки налили. Оружия только не дали. Артиллерию и авиацию применять не разрешили. Приказ был — брать живой силой. Хотели сохранить подземные заводы, которых там у немцев много было понастроено.
       Перед самой атакой вооружили «живую силу», брошенную на укрепрайон, карабинами. Ни пулеметов, ни автоматов не дали. И — вперед. Без огневой поддержки, без артподготовки, на ура.
       — Вошли мы в этот прорыв. Ну это, доложу я вам… Тебя поливают огнем и справа, и слева, и сверху, и спереди. А назад — останавливают свои, заградотряд. Меня часто спрашивают — боялись их? А не думали. Просто не думали. Потому что не собирались отступать. И меня всегда удивляло: штрафники, уголовники — и хоть бы кто удрал! Не было этого. Не было.
       
       
За два часа рота прошла расстояние «довольно большое, где-то метров сто — двести». Потом огонь усилился до невозможности. Укрепрайон немцы обороняли совместно с власовцами, а тем сдаваться было нельзя, и они дрались до последнего.
       Смерть, казавшаяся наиболее логичным завершением той гиблой атаки, обошла Мошенника стороной, оставив в числе тех, кто выжил. Тех, кто искупил. Один из десяти. Тридцать два из трехсот шестидесяти. Все раненые. Не раненых — никого. Роты больше не было.
       В тыл Мошеннику пришлось добираться самому. Дошел до единственного уцелевшего дома, который стоял прямо посреди поля. Оказалось — медсанбат.
       — Захожу, а места в доме уже нет. И сплошь лежат одни мертвецы. Ну и меня положили среди мертвых, куда ж деваться-то.
       Живых в этом доме было всего несколько человек — группа артиллеристов, которые пили в подвале трофейный спирт. Они-то и позвали к себе раненого парнишку.
       — Спустился к ним. Напились, и я заснул. Утром, чуть только начался рассвет, типичный такой звук снаряда на излете. И-и! И пробивает стену этого дома, разрывается на полу. Разбросало всех раненых, поубивало, покалечило. А за ночь много ребятишек на этот дом выползли… Я из подвала выхожу — а в доме фарш. Артиллеристы остались целы. И я с ними… Обратно повезло.
       Как добрался до полевого госпиталя, Иван Петрович уже не помнит. К тому моменту он уже умирал. От потери крови постоянно проваливался в беспамятство. Хирург вытащил его карточку первой, выкрикнул имя. Он услышал, захрипел: «Я-я-я»… Если бы в очереди на операцию он оказался хотя бы вторым, уже недотянул бы.
       Свою вину перед Родиной Горин искупил дважды. Буквально через несколько секунд после того, как в тело над левой лопаткой вошел осколок, руку разорвало пулей. Рука срослась, а пробитое легкое могло свободно дышать только на даче, где нет городского смога.
       Мы сидели на террасе. На коленях у Ивана Петровича была старая, прожженная, дырявая шинель, которую он латал защитного цвета нитками. На столе — трубка. Несмотря на ранение, курить он так и не бросил.
       — Небо-то, смотрите, какое красивое, — говорил Иван Петрович. Затем продолжил: — Подельник мой, Колька Рогозин, с которым вместе шли по делу и вместе оказались в штрафбате, погиб в первые же секунды боя. Только сделали первый шаг, пуля угодила ему прямо посередке лба. Он даже и почувствовать ничего не успел. И вот я жалею, что знаю, где он погиб, как погиб, а матери его не сообщил…
       Когда я уже уходил, меня остановил зять Ивана Петровича:
       — Он ничего вам не сказал о своем втором ранении? Он проговорился об этом один-единственный раз. Вторая пуля, которая попала ему в руку, — она прилетела сзади, со спины. Он уверен, что ребятки специально его подстрелили. Они считали, что Мошенник обязательно должен был выжить. Потому что он был не такой, как все. Стихи им читал, Шекспира. Чистый мальчик был, светлый. Ребята знали, что он хотел стать художником…
       Он стал не просто художником. Жизнь он прожил так, словно выплачивал кредит своим ребяткам-штрафникам за этот выстрел. Заслуженному деятелю искусств, кандидату искусствоведения Ивану Петровичу Горину удалось создать уникальный институт — НИИ реставрации, бессменным руководителем которого он проработал до 1993 года. Реставрировал Бородинскую панораму и знаменитую «Данаю». Работал в Болгарии, Чехии, Беларуси, Камбодже, Вьетнаме. Последняя работа — реставрация памятника Минину и Пожарскому. Его картины выставлены в Русском музее, Дрезденской галерее, Музее современного искусства Амстердама, частных коллекциях Франции, Германии, Англии, США, Мексики, Индии…
       Он был бессребреником и вольнодумцем. Укрывал фонд Солженицына. За связи с диссидентами заработал 20 выговоров по партийной линии, но так и не был смещен с должности — заменить его было попросту некем.
       18 октября Ивану Петровичу исполнилось бы 80 лет. Два года назад его не стало.
       
Работа Ивана Горина. "Зима в Подмосковье". 1968 г.
   
       Аркадий БАБЧЕНКО
       
26.09.2005
       

Обсудить на форуме





Производство и доставка питьевой воды

Translate to...
№ 71
26 сентября 2005 г.

Суд да дело
Страсбург проездом через Амстердама

Юрий Шмидт: Из Ходорковского хотят сделать вечного подсудимого

Эмиссар Совета Европы ответил присяжным раньше президента РФ

Михаила Трепашкина снова поместили в штрафной изолятор

Точка зрения
Юлия Латынина. Что общего между полковником ГРУ Квачковым и Ходорковским

Кавказский узел
Назранский «сахар». В Ингушетии повторяют рязанские «учения»?

Болевая точка
Обращение Ассоциации жерт террористических актов «Матери Беслана»

Навстречу выборам
Кадыровцы организовали демонстрацию

Московский наблюдатель
Партия власти планирует оккупировать здание Мосгордумы

Митинги.Ру
Политическая осень в Воронеже началась с провокаций

«Тушите свет!»
«Су» против ветра

Чтоб Фрадков заплетал косу…

Волобойские вести

Армия
Военкомы клеят мальчиков, или Зачем уклонистов вешают на заборах

Образование
Вперед, на 30 лет назад! В образовании будет проведена реформа в стиле ретро

Власть и деньги
Чистым нальчиком

Экономика
Почему иностранные наблюдатели называют Россию слабым государством с сильными чиновниками?

Что Госдума сделала с бюджетом и ценами на бензин

Бюджетный процесс как синдром левизны в правительстве

Новости компаний
«Газпром» займет двенадцать миллиардов долларов

Уставшие жить на голодном пайке рабочие ОАО «Апатит» готовят забастовку

Специальный репортаж
В Воронежскую область птичий грипп завозили самосвалами

Регионы
Муфтий, «равный патриарху»

Крокодил в чугуне

Мир и мы
Американцы высадились в Королеве

Тупики СНГ
В белорусах проснулся взрывной темперамент

Краiна Мрiй
Леонид Кравчук: У нынешней власти есть хоть какая-то ответственность

Владислав Каськив: Проблема не в том, что «голубые» плохие

Люди
Мошенник из штрафбата. Благодаря выстрелу в спину он стал заслуженным деятелем искусств

Исторический факт
Вечевые ценности. Черновик учебника другой России

Наука
Лет через пятнадцать «генетический ремонт» превратится в обычную процедуру

За рулем
В автомобильном заторе водитель может… раствориться

Через десять лет в Москве будет пять миллионов автомобилей

Спорт
Динара Сафина: Дедовщины у нас с Маратом никогда не было

Павел Дацюк улетел в Америку

Хайдар Алханов: Вылет «Терека» из Премьер-лиги накануне выборов очень нежелателен для Чечни

Музыкальная жизнь
«Корни» и попKORN российского шоу-бизнеса

Свидание
Александр Журбин: В мюзикле должна быть драматургия, а не просто танцы

Театральный бинокль
Утром — «Полит.Ру», вечером — IKEA

Библиотека
Новинка на книжных прилавках Москвы

Аэроплан на светлое будущее

АРХИВ ЗА 2005 ГОД
97
96 95 94 93 92 91 90 89
88 87 86 85 84 83 82 81
80 79 78 77 76 75 74 73
72 71 70 69 68 67 66 65
64 63 62 61 60 59 58 57
56 55 54 53 52 51 50 49
48 47 46 45 44 43 42 41
40 39 38 37 36 35 34 33
32 31 30 29 28 27 26 25
24 23 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12 11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

«НОВАЯ ГАЗЕТА»
В ПИТЕРЕ, РЯЗАНИ,
И КРАСНОДАРЕ


МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ





   

2005 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.Ru

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100