NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

Лев ДОДИН:
НАС ВЫЗЫВАЕТ ТАЙМЫР
Знаменитый театральный режиссер провез студентов по местам сталинских лагерей
       
Лев Додин (слева) со студентами в таймырской экспедиции: нынешний курс Додина наверняка назовут "курсом Гроссмана". (Фото Андрея Волкова)
       
       
Главный театральный режиссер Петербурга Лев ДОДИН продолжает работу над спектаклем по роману Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Принцип «нельзя поставить того, что не пережил сам» привел профессора Санкт-Петербургской академии театрального искусства и его студентов в Освенцим. Правительство Польши предоставило им возможность двое суток провести в лагерных бараках. Перед польской кампанией Додин и ученики побывали на Таймыре, в течение недели путешествуя по местам, связанным со сталинскими репрессиями. Из таймырской экспедиции — Андрей Волков специально для «Новой газеты».
       
       
Нынешний курс Додина в СПГАТИ наверняка назовут «курсом Гроссмана». Как был курс Абрамова — когда рождалась сценическая версия романа «Братья и сестры», ставшая в итоге легендой новейшей театральной истории России. Своих студентов Додин набирал специально для работы над спектаклем по «Жизни и судьбе». Теперь периодически окунает их в ту действительность. И если в прошлом году посвящение огромного числа академчасов музыке 30-х приятно разнообразило обучение актерскому делу, то нынешняя командировка стала эмоциональным испытанием для всех — как для студентов, так и для педагогов. Памятник евреям — жертвам репрессий (так называемая «норильская Голгофа»); бывшая станция Каларгон, сохранившая остатки лагерных построек; общество репрессированных, которые выжили в сталинской мясорубке, но остались в Норильске; действующая ИТК… — язык не поворачивается назвать программу экскурсионной.
       — Как в вашей работе может помочь посещение современной колонии?
       — Эти люди, эти глаза… Правда, все это в достаточной мере не похоже на то, что было раньше. Но сама несвобода страшнее всего. Перед ИТК мы были в Каларгоне, и там остался штрафной изолятор. Я думаю, его надо сохранить, потому что мало где сохранилось в таком понятном виде. Там есть такая камера… Я сначала не понял, что это. Думал, просто такая комната, а оказалось — комната для прогулок. Потому что сверху там может идти снег. И в этом Каларгоне такое количество приспособлений для надзора, для ужесточения, что даже Петропавловская крепость, что называется, отдыхает. Во всех старых тюрьмах, мы это знаем по романам, в дверях всегда был такой глазок для надзора. При этом была «мертвая зона», где люди могли быть недоступны взгляду надзирателя. Так вот, здесь, в Каларгоне, нет такой зоны. Потому что очень хитро сделано — в стене такой растр, который берет все. И нет места, где тебя не могут рассмотреть. До чего изощрен человек в унижении другого.
       — Если говорить про унижение… Для вас унизительно просить деньги на поддержку театра? Или вы как «театральный олигарх» как выразились однажды в прессе, с олигархами на короткой ноге? (Поездку на Таймыр организовал и финансировал «Норильский никель». — А.В.)
       — Я вообще плохо понимаю, что такое олигарх в применении к России. Ведь олигархия — это такое философско-экономическое понятие. Сращивание капитала с властью. Власти политической с властью экономической. В Советском Союзе главным олигархом всегда было государство. Потом было некое тяготение к олигархии у первых наших миллионеров — в силу интереса к власти. Следующее поколение очень богатых людей сложно назвать олигархами, потому что они не сращены с властью, а скорее напуганы ею, зависимы от нее. Вряд ли Ходорковского можно считать олигархом, потому что он никогда не был при власти и с властью. А что такое «театральный олигарх», это вообще непонятно, с властью мы не сращены тем более… Может, речь идет о том чувстве уверенности, которое мы стараемся внушать. Черт его знает. Мы стараемся не очень жаловаться на финансовое положение, хотя оно тяжелое. Но считаю, что театр в принципе, как бы ему ни было тяжело, не должен требовать сочувствия и сострадания. Театр должен вызывать сочувствие к другим, а не к себе. Если так трудно — не занимайся этим.
       — Скажем, продюсер Эдуард Бояков, который придумал премию «Золотая маска» и сейчас организовал театр «Практика», примерно так просит деньги под разные театральные проекты: «Если вы не дадите денег, погибну не я. Погибнете вы».
       — Правильно. Это более правильная постановка вопроса. Если пытаюсь просить денег у государства, то я стараюсь говорить не «помогите, пожалуйста», а «ваш долг помочь». Потому что не государство нужно театру, а театр нужен государству. Не общество нужно театру, а театр нужен обществу. И это не прекраснодушные слова, хотя в них очень слабо верят. Общество действительно сохраняется и развивается в той мере, в какой оно культурно и в какой мере оно художественно. Морозов, который помогал МХТ, обладал очень сильной общественной совестливостью, я бы сказал, огромной тревожностью общественной. То есть он не просто по доброте душевной, полюбив театр, помогал. Ведь что-то еще его заставляло, так же как и Третьякова. У сегодняшних богатых людей пока, конечно, это чувство развито не так сильно, потому что все наши богатые люди — они богатые в первом поколении, у них нет чувства вины за то, что они богатые, хотя, казалось, могло бы быть. Но я думаю, оно должно возникать…
       Если говорить о том, что привело нас сюда, я хотел бы, чтобы ребята заразились не только гневом по отношению к прошлому, к истории, но и неким чувством вины. Ведь мы тоже часть этого прошлого, часть истории, и их деды, прадеды были в числе тех, кого сажали или кто сажал, они же ничего не рассказывали своим потомкам. Вот мне ребята говорят, что им очень трудно, потому что их не поддерживают дома в стремлении заниматься тем, чем мы сейчас занимаемся. И у большинства родители — сталинисты. Не с партийным билетом, но которые считают, что все было правильно и оправданно. И так все от пролетариев до бизнесменов, что совсем чудовищно. Мы живем, не чуя под собой истории, страны, не чуя, в какой нераскаявшейся, не признавшей своей вины стране мы живем.
       — Значит, нужно говорить не о возвращении просталинских настроений, а о том, что они никуда не уходили?
       — Думаю, что никуда не уходили. Какой-то был, видимо, довольно тонкий все-таки слой в основном интеллигенции. Не только диссидентов — писательской, отчасти научной интеллигенции. И была полоса надежд. Только хлынула эта литература, документы правды, немногого хватило, чтобы это сместить, как тут же началось: хватит, уже неинтересно про это, сколько можно, и так все понятно. Отчасти это была, я думаю, осознанная политика. И вдруг прошло десять лет, и стало ясно, что никто ничего не помнит, никто ничего не знает. Когда-то мы читали «Архипелаг ГУЛАГ» в западных изданиях, в самиздате. И казалось: если когда-нибудь эту книгу напечатают в России, то сразу возникнет правда. Потому что достаточно узнать правду.
       — И напечатали.
       — И ее в России не прочли. Просто не прочли. Оказалось, что тот страх, который испытывала коммунистическая партия, был беспочвенен. Они просто слишком трусливыми были. Они были такими ничтожествами, что сами не верили в то, что они сделали. А они так изуродовали и так измучили народ, что он не хочет анализировать свое уродство, потому что это тоже очень больно. Сострадание — тоже очень болезненная акция. Пройти все по-новому. Еще раз убедиться, что твои прадеды умирали зря. А ты потом всю жизнь, отдавая все этой власти, предавал память прадедов. Ведь вся цепь истории — это огромное количество взаимных предательств, измен. И в Норильске мы с этим снова столкнулись.
       Я здесь познакомился с одной женщиной, Натальей. Ее мама, простая украинская крестьянка, была репрессирована. Только потому, что жила в Западной Украине, в бывшей Польше. Наталья уже в Норильске родилась. И вот, казалось бы, человек, который все это испытал, должен говорить своей дочке: не имей отношения к комсомолу — комсомольцы меня охраняли, не имей отношения к этой партии — эта партия меня посадила. Но она отравлена страхом на всю жизнь. И она больше всего боится, что та же участь постигнет дочку. И она ничего не рассказывает дочке. И только говорит: первой запишись в комсомол, скорее вступай в партию, будь активной партийкой. Это же какое чудовищное изнасилование сознания на самом деле! И дочка волей-неволей становится честной партийкой, в той мере, в коей можно быть честной в этой партии. А потом вдруг надо и ей понять, что она вела себя по отношению к своей матери по-своему во многом бессовестно. А мать говорила не то, что думала.
       Это огромная трудная работа по переоценке своей жизни из поколения в поколение. В Норильске особенно это видно. Как перебивали хребет нашему народу. Почитать списки — кого здесь только нет: вся культура, умы! Над чем эти умы заставляли работать! Строить дома на сваях — а надо ли было вообще их строить? Нигде в мире на севере не строят таких домов. В других странах работают вахтовым методом. И это не упрек Норильску. Люди, которые здесь живут, по-своему герои. Ребята почему так потрясены? Потому что они видят живое воплощение безумных иллюзий.
       — Многие сейчас не видят этого безумия.
       — Огромное количество осталось жить в Норильске. «Я пытался уехать, там хуже». 25 лет в несвободе — тянет опять в несвободу. Свобода уже невыносима. В тот промежуток свободы, которым мы подышали, мы сразу обнаружили, насколько это сложнее. Никто к этому готов не оказался. Даже интеллигенция оказалась не готова. 90 процентов могут сказать: ведите нас обратно в советскую несвободу. Но верните гарантированные двести рублей зарплаты. И сейчас интеллигенция во многом реакционнее, чем другие слои общества. Сейчас мы проходим новый исторический опыт. По-своему трагичный и закономерный. Наверное, придет время, когда люди снова соскучатся по свободе.
       — Три года назад, затевая со студентами «Жизнь и судьбу», вы предвидели, что так будет, или для вас это было очевидным?
       — Это было очевидным почти с самого начала. Я помню, мы выпускали «Бесов» как раз, я довольно много говорил о поверхностности тех изменений, что происходили в нашем обществе. Мы легко меняем плюс на минус, один фетиш на другой фетиш, не замечая, что нужно в принципе освобождаться от фетишизма. И на меня очень многие сердились. В том числе и друзья. Им казалось, что я очень многого недооцениваю. Мощь тех свершений, что с нами происходили. Нет, я оценивал, я считаю, что мы пережили революционно счастливые годы. И живем в счастливое время, в изменившееся время. Пока еще. Мы спокойно это обсуждаем — это тоже знак времени. Но мне кажется, почти с самого начала было очевидно, что это поверхностно.
       И уже тогда было понятно, что многое не прочитали, не услышали. Тот же роман Гроссмана. Как только он вышел, я ношусь с мыслью рано или поздно к нему обратиться. Потому что он дает мощный анализ тоталитаризма духа. И невозможности несвободы и ужаса от масштаба того, что порождает несвободу. Он же не прочитан. Солженицын не прочитан. Даже «В круге первом» по-настоящему не прочитан. Не осознан. Пытаются возвращаться к этим вопросам, говорить честные вещи, но на каком-то таком приукрашенном и наивном уровне. Смотреть барачные сцены в «Московской саге» неловко. Есть же фотографии, есть воспоминания. А здесь такие все благополучные в ватниках. Происходит подмена. У Аксенова вохровец насилует, а в фильме он слушает, как зэковки читают Мандельштама, и у него текут слезы.
       — То, что сейчас принято называть масскультом, можно приблизить к искусству?
       — Нет. Искусство поглощается масскультом. Я еще застал то время — вступать в партию надо было, чтобы облагородить партию изнутри. Нельзя, чтобы в партии были только плохие. Пусть будут и хорошие. Партия лучше не становилась, а хорошие люди становились плохими. Попытка, с одной стороны, облагородить масскульт и потратить художественные силы ведет только к одному — искусство скатывается к масскульту. Мы по инерции все говорим — массовая культура, массовая культура, а я уже говорил бы сегодня — единственная культура. Театр драматический падает в недра масскультуры. Недаром все меньше собственно драматического театра. В последний год на крупнейших театральных фестивалях почти не было драматических спектаклей. Пластические спектакли, невербального всякого рода зрелищность.
       — Вы считаете, что зрелищность не может служить целям искусства?
       — Может, может. Есть классический балет, к примеру. Есть, к примеру, Форсайт. Но это опять тонкая прослойка, а все остальное зрелищное спускается к масскультуре. Эффектность вместо смысла, плоскость вместо глубины, назывательность вместо образности.
       — Человек, воспитанный масскультом, может проникнуться истинным произведением искусства?
       — Я думаю, может. Потому что большое произведение искусства все равно потрясает. Мы в Америке, в Сан-Диего, сагитировали одну семью прийти в театр. Покупали в магазинчике главы семьи мне пальто. И для них это было потрясение. Они вообще не ходили в драматический театр, а тем более русский. И они долго нам писали, начали ходить в театр.
       В Англии проводился семинар. И все жаловались: снижается круг зрителей — пролетариат не затащить на спектакли. Вот они предпочитают сидеть в рабочем клубе. Ну, я посмотрел их спектакли. Спектакли не самые увлекательные. Скучные. Это вообще свойство современного театра. Вроде как вообще чувства показывать неловко. Да и есть ли эти чувства и где их взять? И я говорю: сводите меня в рабочий клуб. Что это такое? Оказывается, это целое движение в Великобритании. И меня повезли. В рабочем районе такое двухэтажное здание, очень простое. И там все: кафе, пивная, зал для бильярда, для бинго. Можно сидеть семьями, можно в женской компании, можно — в мужской. И там такая интересная, насыщенная, нескучная жизнь. В перерыве между играми они самодеятельность показывают. Плохо, но поют. И там веселее, чем в любом театре. И мне неловко было, но я сказал: сделайте так, чтобы у вас им было интереснее.
       — Но это не есть потакание вкусам и обращение к масскульту?
       — Нет. Сделайте не концерт самодеятельности, а такое, чтобы перешибить, чтобы их потрясло. Чтобы они или смеялись до упаду, или плакали до слез. Они пойдут. А сейчас в театре и не смеешься до упаду, и не плачешь до слез. Человек, который привык ходить в театр, придет в любом случае. Но тот, кто не хочет в эту игру играть чисто ритуально, просто так не придет. Пролетариату не надо делать вид, что для него важен театр. Так же как не надо стесняться того, что он любит пить пиво. Он в этом вполне свободен. А ты заставь его пойти. Заставь его потрястись, испытать что-то очень сильное про себя. Что никакой масскульт никогда не заставит. Масскульт может только отвлечь от себя. И масскульт довольно сильно отвлекает. Искусство же возвращает человека к себе. Это довольно мучительная штука. Но когда это происходит, человек испытывает наслаждение.
       — Вы чувствуете какие-то обязательства перед Европой, которая дала вашему театру — третьему в мире — статус Театра Европы?
       — Быть приличным театром. В Европе очень много плохих театров, так же как в России. Но хочется быть приличным во всех смыслах — в художественном, человеческом и эстетическом. И быть достаточно свободным от целого ряда предрассудков. Все-таки у нас с Европой связано огромное количество предрассудков во взаимоотношениях. Соответственно нам все время хочется доказать, что мы тоже европейцы. Но мы это так азартно доказываем, что волей-неволей возникает в этом сомнение. Но я-то убежден, что Россия — Европа и все лучшее в России связано с тем, что она Европа. И все самое мрачное в истории и культуре России связано с тем, что она не Европа, или с тем, что она позволяет быть себе не Европой. Поэтому мне кажутся важными свобода от предрассудков и обнаружение того, что мы одно. Поэтому для нас так важен — работаем мы здесь или там — разговор, что называется, с городом, со страной, с миром.
       — А как можно говорить с миром, если вы обращаетесь все время к чисто советским проблемам? Что, скажем, может быть для иностранца в спектакле «Московский хор»?
       — Последний раз мы его в Риме играли. В какой-то мере иностранцы воспринимают это много острее, чем россияне, — все, что связано с советской действительностью. Для нас в этой жизни много обычного. С чем-то мы смирились, а для них каждая секунда этой жизни непознаваема и трагична. Они не могут себе представить, что человек может быть так изначально унижен и может этого даже не понимать.
       У меня есть хороший знакомый, интересный человек, пожизненный сенатор Итальянской Республики. Очень старый, один из создателей социалистической партии, он когда-то тяготел к Советскому Союзу. И в далекие советские годы они были где-то на севере. В ресторан маленькой гостиницы, где их поселили, привезли маленький оркестрик. Он играл, пока гости ели. И вокруг собралось много местных жителей — послушать. А милиция их не пускала. Итальянцу уже одно это было дико: людей не пускают послушать музыку в публичном месте. Один все-таки не выдержал и прорвался. Очень хотел послушать. Его нагнали, ударили и увезли. И мой итальянский знакомый до сих пор помнит это как невиданный факт человеческого унижения. Поэтому когда он видит унижение, это ему всегда родное. Он всегда смотрит про себя.
       
(Фото Андрея Волкова)
      
       Андрей ВОЛКОВ — специально для «Новой», Таймыр.
       
07.11.2005
       

Обсудить на форуме





Производство и доставка питьевой воды

Translate to...
№ 83
7 ноября 2005 г.

Расследования
Управление «ТТ». Киллер признался, что является агентом ФСБ

Кавказский узел
Спецслужбы делают кабардино-балкарское подполье все более похожим на чеченское

Суд да дело
Рынок взорвали фотороботы

Башкирские фээсбэшники довели дело ученого Кайбышева до суда

Если суд не сдается — его уничтожают

Верховный суд защитил пермскую администрацию

Власть и деньги
В России нет коррупции. В России такой строй

Как глава Новочеркасска решил квартирный вопрос и замазал окна прокуратуре

Ниже Габона. Россия опустилась в рейтинге коррумпированности

Экономика
Новая боеголовка пробьет только брешь в бюджете РФ

«Тушите свет!»
Смутатень

Хотите спасти Россию? Это хороший бизнес

Волобойские вести

Точка зрения
Юлия Латынина: Россия перешла на смутное время

Московский наблюдатель
Фашизм прошел. И обещает, что придет еще

Политические игры
Дето-нация. Бескомпромиссные молодежные движения набирают силу

Общество
Националистические настроения перестали быть уделом маргиналов

Инострания
После гибели двух подростков взбунтовались цветные окраины Парижа

Каждый политик тянет тлеющее одеяло Парижа на себя

«Шестидесантник» Евгения Евтушенко
Евгений Евтушенко: мир висел на волоске

Люди
«Горячая линия» по правам человека работает под напряжением, но без перегрева

Власть и люди
Калмыки хотят бросить своего Илюмжинова

Наши даты
Без Лациса в журналистике станет глупее

Четвертая власть
Вышел второй номер обновленного журнала «Крокодил»

Телеревизор
Жизнь рублевских домохозяек и Сергей Есенин — на ведущих каналах ТВ

Проспект Медиа
Пришлось встать на колени…

Дума пытается ограничить СМИ из-за фильма «Людоеды»

Цена закона
Думцы против безнравственных шоу и катастроф в СМИ

Отмена платы за входящие звонки может оказаться выгодной только для сотовых компаний

Отдельный разговор
Правила дурного рингтона. Какие мелодии предпочитают обладатели мобильников

Новости компаний
«Альфа-групп» не следит за собой

Регионы
Танцют все. В частности, Уланова и Плисецкая

Спорт
Футбол по безлимитному тарифу

Час Буре пробил. Знаменитого хоккеиста назначили на загадочную должность

Специальный репортаж
Знаменитый театральный режиссер Лев Додин повез студентов по местам сталинских лагерей

Вольная тема
Николай Коляда. Группа ликования

Сюжеты
Тимбилдинг унижает начальников и развивает командный дух

АРХИВ ЗА 2005 ГОД
97
96 95 94 93 92 91 90 89
88 87 86 85 84 83 82 81
80 79 78 77 76 75 74 73
72 71 70 69 68 67 66 65
64 63 62 61 60 59 58 57
56 55 54 53 52 51 50 49
48 47 46 45 44 43 42 41
40 39 38 37 36 35 34 33
32 31 30 29 28 27 26 25
24 23 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12 11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

«НОВАЯ ГАЗЕТА»
В ПИТЕРЕ, РЯЗАНИ,
И КРАСНОДАРЕ


МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ





   

2005 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.Ru

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100