САМОУБИЙЦА ЭРДМАН
«В смерти прошу никого не
винить, кроме нашей любимой советской власти»
 Одна из самых
сильных пьес прошлого века в России —
«Самоубийца» Николая Эрдмана — до сих пор, на наш
взгляд, не нашла адекватного сценического
воплощения.
Через месяц в Театре
Пушкина — премьера спектакля по этой пьесе.
«Новая» в нем участвует не только в качестве
болельщика и информационного спонсора, но и —
партнера.
Об этой пьесе и ее авторе
читайте отрывок из книги нашего обозревателя
Станислава Рассадина «Самоубийцы. Повесть о том,
как мы жили и что читали».
В конце
шестидесятых сидим с Александром Галичем возле
пруда, под Рузой, в писательском Доме творчества,
и я вижу: издалека, от шоссе, идет, направляясь к
нам, незнакомец — остроносый, поджарый, седой,
удивительно похожий на артиста Эраста Гарина.
(Потом я узнаю: скорее, наоборот, это Гарин,
зачарованный им в общей их молодости, невольно
стал ему подражать, усвоив-присвоив даже манеру
речи, которую мы считаем неповторимо гаринской.
Заикание и то перенял.)
В общем, мой друг Саша
встает — тоже как зачарованный — и, ни слова мне
не сказав, уходит навстречу пришельцу.
— Кто это? — спрашиваю,
дождавшись его возвращения.
— Николай Робертович
Эрдман, — ответствует Галич с безуспешно
скрываемой гордостью. И добавляет показательно
скромно: — Зашел меня навестить. <…>
То был единственный раз,
когда я видел Эрдмана, и, не сказавши с ним ни
единого слова, вспоминаю это как значительный
миг моей жизни. А что, если бы вы одним глазком
увидали живого Гоголя, вы бы про это забыли?
Преувеличиваю, но не
чрезмерно. «Гоголь! Гоголь!» — кричал
Станиславский, слушая текст комедии
«Самоубийца», написанной в 1928 году. <…>
Николай Эрдман стал —
стал! — гением в «Самоубийце».
Вот уникальный случай,
когда в пределах одного произведения происходит
не просто перерождение первоначального замысла,
то есть дело обычное, как правило, запечатленное
на уровне черновиков или проявившееся в
признаниях самого автора. В «Самоубийце» же по
мере развития действия прозревает, растет сам
Эрдман. Он постепенно и явно неожиданно для себя
совершает восхождение на принципиально иной
уровень отношений с действительностью.
Откуда, из каких низин
начинается это восхождение?
Семен Семенович
Подсекальников, безработный обыватель, в начале
комедии — всего лишь истерик, зануда, из-за куска
ливерной колбасы выматывающий из жены душу. Он —
ничтожество, почти настаивающее на своем
ничтожестве. И когда в пьесе впервые возникнет
идея как бы самоубийства, она именно как бы; она
фарсово почудилась перепуганной супруге.
Да и фарс-то — фи! —
грубоват.
Подсекальников тайком
отправляется на кухню за вожделенной колбасой, а
его ошибочно стерегут у запертой двери
коммунальной уборной, опасаясь, что он там
застрелится, и тревожно прислушиваясь к звукам —
фи, фи и еще раз фи! — совсем иного характера.
<…>
Даже когда все повернется
куда драматичней, когда затюканный мещанин
допустит всамделишную возможность ухода в иной
мир, балаган не закончится. Разве что балаганный
смех будет переадресован. Пойдет огульное
осмеяние тех, кто решил заработать на смерти
Подсекальникова, — так называемых «бывших».
<…>
То есть — можно встретить
и этакое:
« — Вы стреляетесь. Чудно.
Прекрасно, стреляйтесь себе на здоровье. Но
стреляйтесь, пожалуйста, как общественник. Не
забудьте, что вы не один, гражданин
Подсекальников. Посмотрите вокруг. Посмотрите на
нашу интеллигенцию. Что вы видите? Очень многое.
Что вы слышите? Ничего. Почему же вы ничего не
слышите? Потому что она молчит. Почему же она
молчит? Потому что ее заставляют молчать. А вот
мертвого не заставишь молчать, гражданин
Подсекальников. Если мертвый заговорит. В
настоящее время, гражданин Подсекальников, то,
что может подумать живой, может высказать только
мертвый. Я пришел к вам, как к мертвому, гражданин
Подсекальников. Я пришел к вам от имени русской
интеллигенции».
Интонация издевательская
— говорю, разумеется, об интонации, которую
насмешливая авторская воля навязала персонажу.
Но какая за всем этим ужасающая реальность!
Разве большевики и
вправду не зажимали интеллигенции рот? Разве так
называемый философский пароход не увез по
ленинскому приказу в безвозвратную эмиграцию
лучших российских мыслителей? Наконец, разве
наиболее страшный из всех жестов протеста,
публичное самосожжение, не есть в самом деле то,
что «может высказать только мертвый»? <…>
Сам Подсекальников,
ничтожнейший из ничтожных, вдруг начинает расти.
Сперва лишь в своих собственных глазах:
окруженный непривычным вниманием, он
стремительно эволюционирует от самоуничижения,
свойственного большинству ничтожеств, до
самоутверждения, свойственного им же.
Его триумф — телефонный
звонок в Кремль: «…я Маркса прочел, и мне Маркс не
понравился». Но мало-помалу от подобного
идиотизма он дорастает до монолога, который —
соборным хором! — могла бы произнести вся
русская литература, озабоченная сочувствием к
«маленькому человеку». От Гоголя с Достоевским
до Зощенко:
« — Разве мы делаем
что-нибудь против революции? С первого дня
революции мы ничего не делаем. Мы только ходим
друг к другу в гости и говорим, что нам трудно
жить. Потому что нам легче жить, если мы говорим,
что нам трудно жить. Ради Бога, не отнимайте у нас
последнего средства к существованию, разрешите
нам говорить, что нам трудно жить. Ну хотя бы вот
так, шепотом: «Нам трудно жить». Товарищи, я прошу
вас от имени миллиона людей: дайте нам право на
шепот. Вы за стройкою даже его не услышите. Уверяю
вас».
«Право на шепот». <…>
«Отказ героя от
самоубийства… переосмыслился, — сказала о пьесе
«Самоубийца», назвав ее гениальной, Надежда
Яковлевна Мандельштам, — жизнь отвратительна и
непереносима, но надо жить, потому что жизнь есть
жизнь… Сознательно ли Эрдман дал такое звучание,
или его цель была проще? Не знаю. Думаю, что в
первоначальный — антиинтеллигентский или
антиобывательский — замысел прорвалась тема
человечности. Эта пьеса о том, почему мы остались
жить, хотя все толкало нас на самоубийство».
<…>
Невероятная пьеса
ухитрилась проделать такой путь: сперва —
водевиль с потным запахом балагана, затем —
трагифарс, а в финале — трагедия. Вполне
созвучная, скажем, самоубийству Есенина с его
прощальным:
…В этой жизни умирать не
ново,
Но и жить, конечно, не
новей. <…>
Естественно,
власть отреагировала так, как и должна была
отреагировать. Запретила комедию к постановке
(не говоря о печатании) — сперва Мейерхольду,
потом и Художественному театру, все более
обретавшему статус официального. Зря
Станиславский рассчитывал на последнее, так
объяснив мотивы своего обращения к
«глубокоуважаемому Иосифу Виссарионовичу»:
«Зная Ваше всегдашнее
внимание к Художественному театру…» — и т.п.
Не помогло. Не спасли дела
ни уловка Константина Сергеевича, толковавшего
«Самоубийцу» с точки зрения первоначального
замысла, «антиинтеллигентского или
антиобывательского» («На наш взгляд, Н. Эрдману
удалось вскрыть разнообразные проявления и
внутренние корни мещанства, которое противится
строительству страны»), ни просьба к товарищу
Сталину лично просмотреть спектакль «до выпуска
в исполнении наших актеров».
Это что ж — как у Николая I
c Пушкиным? «Я сам буду твоим цензором»? Ишь, чего
захотел старик! Такие творческие союзы возникают
исключительно по инициативе сверху. И в
результате:
«Многоуважаемый
Константин Сергеевич!
Я не очень высокого мнения
о пьесе «Самоубийство» (так! — Ст. Р.). Ближайшие
мои товарищи считают, что она пустовата и даже
вредна»… <…>
Плебей Джугашвили понимал
плебея Подсекальникова, его породу, его природу.
И чем более понимал, тем более презирал в нем
плебейство, то, которое с неудовольствием ощущал
и в себе самом (смотря «Турбиных», ощущал по
контрасту). Как Николай I не мог простить Евгению
из «Медного всадника» его «ужо!», обращенное к
истукану Петра (что, как известно, стало одной из
причин запрета, наложенного на поэму), так мольба
Семена Семеновича о «праве на шепот» должна была
привести в раздражение Сталина… <…>
Получивший возможность
шептаться в своем углу (бог его знает, о чем) или
насытившийся — независимы. По крайней мере
избавлены от постоянного чувства страха или
благодарности. <…>
Эрдмана
Сталин решил наказать. И наказал —
соответственно по-плебейски, выбрав как повод
пьяную оплошность артиста Качалова.
Что именно тот прочел? Чем
подставил Эрдмана (а заодно и Владимира Масса, и
еще одного соавтора, Михаила Вольпина)?
На сей счет мнения разные.
Ясно, что никак не могло быть прочитано, скажем,
вот это: «Явилось ГПУ к Эзопу — и хвать его за ж…
Смысл этой басни ясен: довольно басен!». Тем более
что, вероятно, этим печальным ерничеством
соавторы отметили уже свершившийся поворот
своей судьбы. А все прочие басни — вернее,
пародии на басенный жанр — сравнительно
безобидны. Да, говоря по правде, и не отличаются
блеском. <…>
В общем, так или иначе
Качалов был оборван хозяйским окриком, и этого
повода (потому что нужен был только повод,
причина назрела) хватило, дабы Эрдмана и
соавторов арестовать. Его самого вкупе с Массом
взяли в 1933 году в Гаграх, прямо на съемках
«Веселых ребят», чей сценарий они написали.
Фильм вышел уже без имен
сценаристов в титрах, как и «Волга-Волга», к
которой Николай Робертович тоже приложил руку. К
нему, ссыльному, приехал объясняться режиссер
Александров. «И он говорит: «Понимаешь, Коля, наш
с тобой фильм становится любимой комедией вождя.
И ты сам понимаешь, что будет гораздо лучше для
тебя, если там не будет твоей фамилии.
Понимаешь?». И я сказал, что понимаю…».
Об этом Эрдман поведал
артисту Вениамину Смехову.
Что дальше? Ссылка,
вначале — классическая, сибирская, в Енисейск,
что дало Эрдману печально-веселое основание
подписывать письма к матери: «Твой
Мамин-Сибиряк». Война, мобилизация. Отступление,
причем Николай Робертович шел с трудом: ноге
всерьез угрожала гангрена (из этих дней его друг
Вольпин, и в ту пору деливший его судьбу, тоже
вынес несколько эрдмановских шуток, не настолько
нетленных, чтобы их воспроизводить, но
свидетельствующих об удивительном присутствии
духа). Затем — нежданная встреча в Саратове с
эвакуированными мхатовцами, спасшими Эрдману
ногу и, видимо, жизнь. И уж вовсе внезапный вызов в
Москву, да к тому же в ансамбль песни и пляски
НКВД, под непосредственный патронаж Берия. Есть
байка, как Эрдман, увидав себя в зеркале
облаченным в шинель чекиста, сострил:
— Мне к-кажется, что за
мною опять п-пришли…
Наконец, даже Сталинская
премия за фильм «Смелые люди», патриотический
вестерн, сделанный по сталинскому заказу. И —
поденщина, поденщина, поденщина. Бесчисленные
мультфильмы, либретто правительственных
концертов и оперетт, «Цирк на льду» и, незадолго
до смерти в 1970 году, как отдушина, дружба с
Любимовым, с молодой «Таганкой».
Собственно, для варьете,
мюзик-холла Эрдман отнюдь не гнушался писать и
раньше, но одно дело — до, другое — после
«Самоубийцы» <…>
Станислав РАССАДИН,
обозреватель «Новой»
14.11.2005
|
