«Кино,
которое мы потеряли»
ВРЕМЯ УСЕЧЕННОЙ КУЛЬТУРЫ
 Справка «Новой»
Михаил Коновальчук
родился на Алтае, служил в ВМФ, работал и
геологом, и военным журналистом в Африке. По
окончании сценарного факультета ВГИКа в 90-е годы
был главным редактором киностудии «Ленфильм».
Писатель, режиссер, автор сценариев знаменитой
трилогии Сергея Сельянова «День ангела», «Духов
день», «Время печали еще не пришло», фильмов
«Цветы календулы» Сергея Снежкина, «Странник»
Сергея Карандашова и др. Трижды лауреат Премии
им. А. Пиотровского за лучший сценарий года.
Заканчивает работу над режиссерским дебютом
«Славянский марш».
— Назовем 90-е
«временем усеченной культуры»?
— Пожалуй.
Недавно встретился с
однокурсником Артемом Мелкумяном. Сидим в
ресторане Дома кино, разговариваем и ловим себя
на мысли — как будто вчерашний продолжаем
разговор. А у него рухнуло отечество — Карабах,
распался СССР, Армения стала отдельным
государством… Но мы рассуждаем все о том же,
двигаемся в том же направлении… Это говорит о
чем? Всякий эксперимент над обществом —
бесполезный. Культура неистребима…
— При условии, что
после периода «усеченности» человек не утратил
кровного родства с отечественной культурой и
родной историей.
— Кстати, меня
удивляет, когда человек это чувство утрачивает.
Даже знаю одного известного и весьма
симпатичного писателя, который говорил: «О
Господи, этот Бердяев! Ну что вы роетесь на
помойке?». Таких людей называю персонажами.
Значит, человек не совсем отвечает своему
назначению. Культура в 90-е годы была усеченной, но
не для нас. Мы находили и читали книжки, которые
нам были необходимы. Смотрели фильмы, которые нам
были нужны. По многу раз, знали по кадрикам.
Безошибочно угадывали талантливое произведение.
Время нас крепко закалило. К сожалению, в 90-е годы
мы были не нужны кино. Но мы все равно делали свое
кино. Вообще все, что связано с деланием чего-то
настоящего, стоит гигантских трудов. По-моему,
это называется аскеза усилия.
— Что осталось в
памяти от кино 90-х? Чтобы запустить сегодня в
прокат — и снова зазвучало…
— Имея в виду не
только 90-е, но и большой период в отечественном
кинематографе, назову в первую очередь: Андрей
Тарковский, Никита Михалков и Алексей Герман.
— Для меня и
50-минутный фильм «Объездчик» Александра
Бибарцева — великое кино. И документальный фильм
погибшего у стен Белого дома Саши Сидельникова
«Преображение» — актуальное искусство. А лучшая
картина Александра Сокурова — «Одинокий голос
человека»…
— Тарковский, Герман
и Михалков. Я категоричен. Три мощных
симфонических оркестра, которые задали тон.
Дальше идут отдельные джаз-банды, группы, ВИА. А
то и просто скрипочки… Дальше у нас появляется
замечательный, совершенно золотой Сергей
Овчаров. Что бы мы ни вспомнили — «Небывальщина»,
«Левша», «Барабаниада» — гениально. И Бибарцев
спел одну песенку, но такую, которая останется.
Как «Пара гнедых», которую поют и плачут. Кто
знает, что ее Апухтин написал? Есть Сокуров. Он и
сегодня мастер-виртуоз.
 — Можно ли
сказать, что в кино 90-х пришли люди с иным
мировоззрением? Не советско-большевистским?
— У меня был некий
вектор — старание понимания. Видимо, само
старание понимания и есть путь. Что такое «День
ангела»? Это мат с закрытым ртом. Мы ж подпольно
делали кино. Но сил много было. Был, конечно,
гигантский мотор — Серега Сельянов, который
вокруг себя собрал народ. И ему нужен был в эту
топку… Лазо. Вот я и выступил в качестве этого
человека. Еще и радовался. «День ангела» — моя
личная реакция, возможно, болезненная,
аллергическая, на ту литературу, которую я читал.
— И на жизнь?
— И на жизнь. Это же
отдельно не существует. Для меня жизнь и то, что я
читал о ней, шли параллельно. Читая, понимаешь,
что мир писателя — его реакция на жизнь, но у тебя
есть свое отношение. Это какая-то болезнь. Почему
люди начинают писать? Почему Юра Шевчук запел?
— Творчество может
стать началом выздоровления.
— Возможно. Ведь
температура — это реакция. Организм борется.
Видимо, мои литературные произведения — болезнь
роста. Запоздалая. Поскольку мы все запоздалые
птички. Жили в бескультурье, но почему-то
тянулись к культуре. Почему — непонятно. Чистая
метафизика.
— В 90-е годы, по-моему,
в творческой среде остро проявилось неприятие
жизни…
— Не было у меня
никакого неприятия или отторжения от той жизни.
Ну как может отторгаться врач от пришедших к нему
больных? У того ухо болит, у другого голова…
— Я наблюдала, как
молоденькая практикантка испытывала чувство
досады оттого, что практика в клинике
заканчивается и она не сможет наблюдать, как
развивается интересная болезнь. Хотела видеть не
выздоровление больного, а понаблюдать за
нетипичным развитием болезни.
— Я был как раз как та
девочка. Внимательно и с интересом смотрел, как
развивается болезнь.
— Было ли на что
опереться в жизни 90-х?
— На себя.
Человеческие примеры для меня носят, скажем,
искусствоведческий характер. Например, жизнь и
подвиг Александра Солженицына.
— Для меня, например,
90-е годы были временем жесточайшего кризиса. И
временем мучительного поиска выхода из тупика к
свету.
— Я с детства
подозревал, что меня что-то ведет по жизни. Еще в
«Дне ангела» были строчки: «Как будто какая-то
неведомая сила подымала меня над полом…». В тот
момент, когда я понял, что сил у меня много, но
чего-то не хватает, стал задумываться: а кто же
меня ведет и куда? Ну уж, конечно, не партия. И уж
никакой не президент. И никакой не председатель
Союза кинематографистов. И никакой не директор
студии. И никакой мент в вытрезвителе меня никуда
не ведет. Стал я отправляться в такие места, куда
обычно люди не ходили. В 90-е я глубоко задумался о
сущности религии, например, о том, что же такое
вера? Почему люди ходят в церковь? Кто такой
священник, Бог? Однажды меня осенила простая
вещь: представьте себе Бесконечность и назовите
ее Богом. Или, например, я читаю «Новый Завет» и
понимаю: да это же великая поэзия, которая
включает в себя все: и историю, и нравоучения, и
философию. Все источники литературы лежат там…
Вот почему — Книга Книг. Стал двигаться дальше в
этом направлении, не столько в интеллектуальном
постижении, скорее в духовном, идущем от слова
«дух» или «душа». Может, сантиметра три прошел. Но
даже за эти три сантиметра пути мне стало
понятно: если бы не прочитал Библию, не поговорил
с более продвинутыми, выражаясь современно,
людьми, то я бы никогда не разрешил для себя
многие важные вопросы.
Читаю блестящую
литературу — святоотеческую. Но ведь и поэзией
сейчас мало кто интересуется. Выйди на улицу,
спроси прохожего — кто наизусть прочитает
любимое стихотворение? Это есть «усеченность»,
но уже другого рода. «Усеченность» нашего
времени, когда люди стали потреблять «искусство»
из ящика или интернета.
— Что характерно для
нашего дня?
— В новом времени
люди увлеклись материальным, и в этом преуспели
до такой степени, что теряется ощущение
реальности. В нашем времени уже не стыдно
сказать, что украл, подставил брата. Значит, наше
общество — деструктивно. Ирреальными становятся
даже деньги. Страна, в которой денежные потоки
идут вне контроля государства, криминальна.
Живет, потому что богата недрами, ресурсами.
Вскоре или нас съедят, или что-то придется ломать.
Россия — опасная страна. Сейчас, к примеру, идет
гигантская потеря культуры кинопроизводства. С
90-х годов у нас пачками погибали и погибают
кинематографические профессии. Сегодня уже
следует создавать заповедник киноискусства.
Беседовала Татьяна
МОСКВИНА-ЯЩЕНКО
28.11.2005
|
